Страница 68 из 117
Это - романтика. И все, о чем я помянул, романтика. Если романтика повышенное и необычайное состояние жизни, охваченной высокой идеей, если ощущение неограниченного роста личности в советском обществе есть ощущение свободы, если ощущение связи этой личности с обществом есть любовь к родине, то творческое ощущение советского художника, его стиль мы предложим называть крылатым, или романтическим, или, наконец, социалистическим реализмом.
ПАРИЖСКИЕ ТЕНИ
Идете вверх по Елисейским полям к площади Звезды. Каштановые аллеи с боков, старые платаны поникли от зноя. За платанами в мареве подняты острые крылья крылатых коней над стеклянной крышей Большого Салона. По асфальту Елисейских полей - далеко, до приземистой арки Наполеона ослепительно переливаются солнечным блеском никель и стекло многих тысяч машин. Бьют широкие фонтаны, катятся детские колясочки по гравию.
Издали видите зонтики, похожие на мухоморы, садитесь под оранжевым зонтиком на тротуаре, - несколько сот круглых, молочного стекла, столиков, красные кожаные стулья в стиле Корбюзье. Позади сквозь широкие входы и поднятые зеркальные окна кафе слышна струнная музыка. Там тоже все оранжево-красное - кресла, стены, балюстрада оркестра, изгородь из цветов, оранжевые курточки на музыкантах, оранжевые отвороты на белых смокингах гарсонов, пудра на женских лицах. Все это отражается в зеркалах, и у вас кружится голова - и без того огромное кафе кажется размерами в площадь...
Мимо таких кафе, - их несколько на Елисейских полях, - от четырех до шести гуляет публика. Модницы в высоких без полей шляпках, с шифоновыми рукавами, похожими на огромные пузыри. Элегантно одетые, в выглаженных брюках и ярких галстуках - задумчивые сутенеры. Жирный, оливковый раджа в атласном тюрбане, с кольцами на смуглой руке. Торопливо проходит длинный, костлявый старик с бритым благородным лицом, озабоченно вглядывается в женщин, - это известный "сатир этого квартала"... Важно - животом вперед идет алжирец, в черном, в черной феске, за ним - пять полных, рано увядших жен из его гарема. Он тоже сворачивает синеватые белки на кукольные лица модниц. Вот французская семья: седоусый папаша, со строгим галльским профилем, он в жилете и черных ботинках; увядшая мадам в черно-седом мехе на плечах (наш экспорт из Повенецкого питомника) низко надвинула маленькую шляпочку, чтобы не так заметны были морщины при ярком свете, и не слишком красивая дочка - в белом, равнодушная и разочарованная (поди-ка - выдай теперь ее замуж, когда сначала тридцать раз подумаешь раньше, чем зайти в кафе - заказать на троих мороженое).
Все это двигается на фоне летящих искр стекла и никеля, присаживается и глядит пустыми глазами на суету великого города, переживающего тяжелые времена.
Из русских эмигрантов здесь только шоферы такси и кое-когда попадаются представители "высшего света". Эмиграция, говорят, очень озлоблена на титулованных. Несмотря на кризис, у них все же водятся деньжонки. Откуда? Помилуйте, а благотворительные базары... Они не только эти деньги разбирают по одним великосветским карманам, - бутылки с шампанским прут с буфета и продают...
Кто подрывает доверие к русским? Они же... Известный князь подкатывает к дому, где сдается шикарная квартира. Осматривает, - беру... И хозяину: "Мон шер, вот вам за два года вперед - пятьдесят тысяч франков". Хозяин глазам не верит, в восторге: в такое тяжелое время наличными за два года вперед... Князь ему: "Адье, до завтра..." А назавтра везет хозяина в ресторан, поит столетним коньяком и: "Вот неприятность, мон шер, банк закрыт, а мне сегодня до зарезу необходимо заплатить по векселю сто тысяч, - совсем вылетело из головы..." Как такому орлу не одолжить; хозяин дает до завтра сто тысяч. А назавтра князь уже гуляет в Брюсселе или мчится в Рим...
Известный граф захотел, скажем, кушать. Является в дорогой ресторан, приглашает шикарную девчонку, разворачивается франков на пятьсот, а перед уплатой счета (французам никогда не привыкнуть к византийскому коварству русских) идет говорить по телефону. Несчастная девчонка до закрытия ресторана рыдает над счетом, покуда ее не сдадут в полицию, потому что адрес графа неизвестен...
Молодые люди пристраиваются, смотря по вкусу, одни к старушкам, другие к старичкам. Это необыкновенная, так сказать, тихая профессия. Обладающие большой фантазией - вымогательствуют, подделывают документы или, чтобы жениться на какой-нибудь заезжей дуре, меняют фамилию: например, разночинец Иванов становится дворянином: Ива Нов...
Многие состоят в союзе младороссов (русские фашисты). Это публика дисциплинированная, отчетливая, свирепая. У этих, конечно, - деньги. Эти только и ждут, когда Япония и Германия бросятся на СССР. Иные уехали воевать в Боливию, - вербовали, обещали золотые горы, а получили - кто пулю, кто желтую лихорадку. Молодые люди из бывших интеллигентных семей уходят в мистику, даже принимают священство. В Париже попов - на десять эмигрантов поп. Готовятся к "восстановлению православия" в России.
Сочувствующих нам тоже немало, главным образом из тех, кто работал на заводах, в предприятиях. Теперь большинство, как иностранцы, уволены, и многим грозит запрещение права труда. А это влечет (в случае нарушения, хотя бы человека позвали помыть тарелки) высылку за пределы Франции, куда хочешь, то есть беспаспортное бродяжничество, воровство, тюрьма или самоубийство...
Опускается вечер, отгорает за мглистыми тучами заря, видная сквозь пролет наполеоновской арки. Зажигаются синие, красные надписи. Над графитовыми крышами проносятся ласточки. Кафе пустеют. На несколько часов город притихает, чтобы снова до полуночи оживились тротуары и кафе. Тогда снова - невеселые лица, пустые глаза. Будто город доживает последние месяцы перед событиями, когда взовьется трагический занавес...
Меня окликнули. Оборачиваюсь. Писатель Х. и с ним художник У., который еще недавно брал по десяти тысяч фунтов за портрет, назначал сеансы в 7 часов утра и писал, одетый во фрак. Сейчас он идет угрюмый, почему-то небритый, глядит под ноги.
- Нужно поговорить, здесь слишком людно, идемте в переулок, - говорит Х. (Сворачиваем в боковую, слабо освещенную уличку, садимся в бистро для шоферов.) От возбуждения Х. брызгает слюной.
- Здесь все прогнило насквозь. Будущего нет. Ну да, я ошибся, ошибся, признаю... Вы правы, вы, вы... (И, как тень, что выплыла из щели адского мрака, мертвыми глазами глядит на Орфея, - живого, оттуда, из жизни)... Вы о нас никогда не вспоминаете? Да, да, - чего о нас вспоминать? Мы - трупы. Ах, какая здесь гадость (схватился за седые волосы)... Ложь, пакость, мелко, ничтожно. Скажи, - все правда, что пишут у вас в газетах? Да, да чего же вам лгать. И люди счастливые? Так, так, так... Скажи, - вернуться мне нельзя?.. Конечно, конечно, сам понимаю, нельзя... А вот - ему? Он художник, вне политики...
Художник У., будто выламывая кирпичи из глотки, говорит:
- Я подумываю. Может быть, я и решу съездить в Россию... Скажите, скажем, я переезжаю границу, - меня может схватить ЧК и расстрелять?..
- Не знаю, - отвечаю ему. - Таких случаев у нас не было, по-моему. Вы путаете нас с какой-нибудь другой страной. Конечно, если вы перейдете границу без паспорта, на лыжах, ночью, - неприятности некоторые обеспечены.
- Хорошо, я вам верю... Предположим, я приехал в Москву. Я захотел есть. Могу я купить хлеба себе?
- Не знаю, - отвечаю ему, - может быть, вы привыкли кушать какой-нибудь особенный хлеб... А вообще у нас хлеба купить можно, булочных больше, пожалуй, чем здесь...
Так они сидели - две растерзанных тени в бистро, где за цинковым прилавком усатый хозяин мыл кружки. Пиво в кружках было горькое. Ночь за дверью была душная, грозовая...
Писатель Х., перегнувшись через стол, впиваясь глазами мне в лицо, спросил:
- Такого ощущения нет, что вы приехали сюда и дышите свободным воздухом?