Страница 61 из 117
Я пронизан насквозь силовыми лучами этого мира, и каждый силовой луч оканчивается в моем мозгу чувствительной точкой. Я связан с миром, всеми жестами - психическими и физическими - всем моим существом я реагирую на сочетания и движения образов.
Я мыслю ощущениями, желаниями, волевыми импульсами. Я хочу вторгнуться в мир, чтобы, руководимый первоначальной идеей, внести туда свои поправки. Наконец, как всякое живое существо, я стремлюсь к полноте ощущений, и так как я связан с миром строительства справедливости, полнота моих ощущений должна быть под знаком добра.
Я отнюдь не хочу сказать, - подчеркиваю это, - будто художественное мышление безобразно, что писатель, так сказать, только иллюстрирует образами свое мышление. (Хотя так некогда думал РАПП, задавая писателям темы для иллюстраций.)
Нет. Образ естественно формируется в этом сложном процессе, - четкий и точный выплывает как завершение мышления, как, например, в конце конвейера сходит законченная машина в результате тысячи процессов: от чертежей, от газов плавильных печей до вспышки магнето в собранном механизме.
ПОИСКИ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ЯЗЫКА
Язык - это след гигантского производительного труда человеческого общества. Это отложенные кристаллы мириадов трудовых движений, жестов и вызванной ими духовной энергии. Все сложные движения, рожденные в глубинах нашего существа, получают форму в языковом определении. Язык - это орудие мышления.
Как будто все это очевидно, и не стоило бы высказывать давно открытых откровений. Но на практике - в нашей литературе, в драматургии в частности - это орудие мышления не совсем в порядке, не совсем освоено, и часто молодой автор не знает даже, с какой стороны приступиться к языку, как за это орудие взяться - где ручка, где резец.
Обращаться с языком кое-как - значит, и мыслить кое-как: неточно, приблизительно, неверно.
Вспоминаю, как в начале моего литературного пути мне трудно давался язык, как я спотыкался на каждой фразе, приходил в отчаяние: почему же, почему нужно так сказать, а не так, что лучше - так или этак? В какое место поставить глагол, существительное, эпитет? Такие штучки, как "что", "который" - зубами вцеплялись в придаточные предложения. Первые рассказы я переписывал по многу раз и все же не мог добиться того необходимого, чтобы фраза стала кристаллически прочной и ясной, чтобы фраза возбуждала в мозгу зрителя, подобно вспышке света в фотоаппарате, ясное и четкое образное представление. Мысли и художественный образ расплывались в этой путанице, в скользкой ткани языка.
То мне казалось, что нужно писать красиво, чтобы речь лилась по всем канонам словесности, - по-тургеневски, то казалось необходимым, чтобы фраза гипнотизировала моего читателя "магией" слов, шаманскими ритмами. Эта "магия", наследие символистов и мистиков, эта школа Андрея Белого много наделала нам бед. Шаманское отношение к слову и сейчас еще не вполне вытравлено...
Ложью была и попытка "акмеистов" (Гумилева, Городецкого, Осипа Мандельштама) пересадить ледяные цветочки французского Парнаса в российские дебри. Сложным эпитетом, накладыванием образа на образ акмеисты подменяли огонь подлинного поэтического чувства... Усложненный эпитет, накладывание образа на образ - очень широко распространенное явление в советской литературе.
"Перед ним змеилась пыльная дорога серым ковром". Или: "Ива свесила плакучие ветви вопросительными знаками..." Этакое стремление писать "поэтично", не доверяя простым, так сказать "подлым" предметам в их собственной поэтичности.
Ты сказал "пыльная дорога" - в воображении читателя возник образ некоей пыльной дороги; этот образ можно уточнить, индивидуализировать, правильно. Но ты сейчас уже на это накладываешь другой образ из другой обстановки, - "серый ковер"... Фантазия читателя испытывает то же, что фотографическая пластинка, на которой снято два изображения.
Начинающий писатель и в самом деле станет думать, что спроста ничего нельзя говорить... И получается: "Город вздыбился"... "Железные ночи ломались", "Завод протянул руку рывками виадука"...
Образ, возникающий в воображении читателя, - решающее дело в искусстве, с образом обращаться нужно чрезвычайно деликатно и осторожно, "не нажимать".
Нет образов не поэтических, "подлых", весь секрет лишь в том, чтобы образ четко возник в воображении читателя... Но тут нужна выкованная фраза, доносящая этот образ.
С пьесами у меня обстояло и того тяжелее. Персонажи разговаривали так, как живой человек ни при каких обстоятельствах говорить не будет, персонажи раздували горло, выкатывали глаза от усилия говорить на человеческом языке. Сами по себе они не желали разговаривать, - я их заставлял, и все же - это были только чучела, набитые литературной трухой.
Я перечитывал Чехова. В чем был секрет его живых слов? За каждой фразой - живой человек, мало того - тип, мало того - эпоха... Меня всегда потрясала последняя фраза доктора Астрова: "А должно быть, в этой самой Африке теперь жарища - страшное дело..." Откуда могла появиться эта Африка, будто приоткрытое окошечко в глубь человека?
В чем секрет живого языка? С какой стороны схватиться за него? Как его изучать, каким методом освоить это орудие искусства настолько, чтобы язык художника стал как легкое дыхание?
БЕЗУСЛОВНЫЙ И УСЛОВНЫЙ ЖЕСТ
Я пробовал заводить записные книжки и подслушивал фразы. Когда я вклеивал их затем в ткань рассказа, получалось почти то же, как если бы живописец приклеил к портрету нос, отрезанный у покойника.
Я изучал классиков, но у меня не было ключа к тайнам языка Пушкина, Гоголя, Щедрина, Толстого и т. д. Вот, предположим, пять слов. Любым их сочетанием вы можете составить фразу, которая будет понятна и даже передаст вашу мысль. Но только одно-единственное, - к данному случаю, к данному мгновению, к данному окружению предмета, - одно-единственное д л я д а н н о й п и с а т е л ь с к о й и н д и в и д у а л ь н о с т и сочетание слов произведет на читателя особенное воздействие: он увидит, всеми чувствами, всеми рефлексами воспримет образ, вашу мысль, то есть воспримет художественно.
Где же эти таинственные законы художественной фразы?
Происхождение языка берет начало от звукового выражения жеста производительного труда.
Человек непрерывно жестикулирует в окружающей среде, отвечая на ее прикосновения всем существом, от бессознательных рефлексов до отвлеченных идей.
Еще не научившийся речи человек-зверь отвечал жестами на действие окружающей среды. Жест сопровождался звуком. Из звуков образовались сочетания согласных (ибо гласные звуки - дальнейшее завоевание). Примитивная речь подкрепляла жест, затем выражала его, затем начала заменять его. Образовывались слова-глаголы, слова-существительные, слова-эпитеты. Усложнявшееся социальное бытие привело к словам-понятиям.
За каждым словом был выражаемый им предмет, и когда такое слово произносилось, в слушателе возникали представление о предмете и жест как реакция на предмет. Такой непосредственный жест, связанный с отношением к реальному предмету, можно назвать б е з у с л о в н ы м ж е с т о м ("Он бросил горсть золы ему в глаза", - слушатель, представивший это, невольно зажмурит глаза).
Отвлеченные понятия, идеи также сопровождаются жестом, может быть более неуловимым, тонким, может быть не у всех одинаковым. Идеи, так или иначе, всегда связаны со зрительным образом. Несомненно, у библейских евреев безобразное понятие Саваофа связывалось с полосатым шатром скинии, с жертвенным дымом. У нашего молодого поколения понятие революции связано со сложной суммой реальных впечатлений Октября. Понятие "Логарифм" связано с конкурсными экзаменами и т. д.
Правда, математики и физики утверждают, что связь отвлеченной идеи с образом происходит от несовершенства мышления, от неизжитого варварства. Мышление высококультурного человека должно быть абстрактным, так они говорят. Не верю. Когда математик мыслит, скажем, какую-то отвлеченную точку в отвлеченном пространстве, даже и тогда он к этой точке как-то относится (именно: желая не воспринимать ее материально) и, стало быть, как-то жестикулирует.