Страница 28 из 38
В прошлом году, отдыхая в Саках в санатории имени Бурденко, она познакомилась с интересным мужчиной, который просил называть его по отчеству — Тарасович. С ним ей было приятно проводить свободное время, и она не успела заметить, как пролетел месяц отдыха.
Из бесед с Тарасовичем она узнала, что он холост, очень одинок, не имеет родни, которая у него погибла в годы войны.
Если она, имея детей и внуков, порой чувствовала одиночество, то как должно быть одиноко и тяжело Тарасовичу, у которого вообще не было никого? Расставаясь с ним, она искренне, не чувствуя никаких обязательств, пригласила его приехать к себе в гости отдохнуть, дала ему свой домашний адрес.
Она уже почти забыла о встрече с Тарасовичем, как неожиданно встретила его в магазине на своем хуторе. Оказывается, он приехал к ней, но остановился на частной квартире, где проживает уже более недели.
Тарасович объяснил, что приехал к ней не просто в гости, а с серьезным намерением жениться, но не хочет навязывать своего решения, а дает время Клавдии Борисовне на обдумывание его предложения. Не желая лишних кривотолков по поводу их отношений, если женитьба не состоится, Тарасович не остановился жить у нее.
Такая его тактичность очень тронула и подкупила Клавдию Борисовну. Чем больше они общались между собой, тем больше она укреплялась в своем первоначальном мнении, в порядочности и чуткости Тарасовича.
Завтра он должен был прийти к ней для решающей беседы. Взволнованная предстоящей встречей и необходимостью принятия окончательного решения, Клавдия Борисовна волновалась, так и не зная, как поступить.
По этой причине она не стала смотреть телевизор и рано легла спать, но сон не шел к ней. Ей вспомнился законный муж, с которым она делила и радости, и горе, за которым и сейчас бы пошла не раздумывая на край света… Но жизнь неумолимо течет, как вода в реке, а поэтому приходится подчиняться ее законам…
По привычке Клавдия Борисовна встала утром с зарей, выпустила из сарая кур и гусей, дала им корм. Поднявшись по ступенькам на веранду, она остановилась и посмотрела вдаль, невольно залюбовавшись красотой родной кубанской природы.
Еще не успевший подняться красный диск солнца рвал последние путы, соединяющие его с земным горизонтом, и окрашивал его в багряный цвет…
За огородом Клавдии Борисовны, упирающимся в берег, начинался пруд, чаша которого была обрамлена камышом.
По зеркальной поверхности пруда на лодке плыл одинокий рыбак. Не желая нарушать первозданной тишины, он медленно и осторожно погружал весла в тело воды.
Напуганная рыбаком цапля, молча поднявшись из гнезда, свитого из стеблей камыша, пересекла гладь пруда и тяжело опустилась в камыш на противоположном берегу, отвлекая на себя человека от своего гнезда.
Рыбак, не реагируя на уловку цапли, так же спокойно продолжал движение по одному, только ему известному маршруту.
Цапля, убедившись в том, что опасность миновала, вновь вернулась к своему гнезду.
«Какая красота! Я ее вижу каждый день и не могу к ней привыкнуть», — блаженно и покойно подумала женщина.
Незаметно подошедший к крыльцу петух, нарушая тишину, неожиданно для Клавдии Борисовны громко закукарекал.
— Черт горластый, как меня напугал! — вздрогнув, недовольно пробурчала она в адрес петуха, прервавшего ее любование природой…
В девять часов к ней пришел Рыба. Если бы он знал заранее о встрече с Гребешковым и последующей неизбежной смене места жительства, то постарался бы поддерживать с Долгошеевой дружеские отношения и переписку с момента их знакомства.
Теперь ему сложнее было входить в доверие к будущей жене, но такая проблема не могла поставить его в тупик. Не зря же он получил кличку Рыба, чтобы из такого не очень запутанного лабиринта не найти выхода.
— Тарасович, может быть позавтракаем? — проявляя к нему внимание, предложила Долгошеева.
— Не откажусь.
Когда сервировка стола была закончена, Рыба достал из своего портфеля бутылку армянского коньяка, на этикетке которого были изображены снежные вершины гор с бегущим по ним снежным барсом.
— Какая красивая этикетка, — беря в руку бутылку и рассматривая ее, наивно произнесла Долгошеева.
— Содержимое бутылки должно быть намного красивее, — заметил Рыба, любуясь нравившейся ему женщиной, а потом добавил: — Ради нашей сегодняшней встречи старался найти.
— Чем же наша встреча знаменательна, Тарасович? — озорно блеснув голубыми глазами, спросила Клавдия Борисовна.
Она не знала Рыбы, если таким вопросом попыталась поставить его в тупик.
— Ты знаешь цель моего появления в хуторе и от тебя сегодня зависит, станет этот день для нас обоих знаменательным или нет, — с тонким намеком и наигранным волнением сказал он.
Каждый раз, когда Долгошеева называла его «Тарасович», у него портилось настроение.
Сменив один фиктивный документ на другой, он по необдуманности в последнем своем паспорте написал отчество не Тарасович, а Астафьевич. Если бы он не приехал жить к Долгошеевой, а в другое место, то это не имело бы существенного значения. Теперь же он мучился над проблемой, как Долгошеевой объяснить свое перевоплощение.
После обильного завтрака, подогретого коньяком, разговор у них стал более оживленным.
«Сейчас самое время приступить к промыванию ее мозгов», — подумал Рыба.
Он достал из внутреннего кармана пиджака свой паспорт и отдал его Долгошеевой со словами:
— Мне не нравится ни мое имя, ни мое отчество, а поэтому я при знакомствах обычно называю себя «Тарасовичем» и к такому отчеству привык. Так что ты, называя меня Тарасовичем, знай, что фактически я Астафьевич, — стараясь выглядеть как можно естественнее, он внимательно смотрел на Долгошееву, стараясь не упустить ее реакции на свои слова.
Если бы реакция Долгошеевой была отрицательной и вызвала у нее подозрение, то сразу рушилось бы здание так тщательно подготовленной легенды, дающей ему возможность глубоко и надежно законспирироваться.
Долгошеева слышала о такой причуде у людей, когда они меняют фамилии и имена на другие, но такой человек ей в жизни встретился впервые.
Открыв паспорт Рыбы, она прочитала вслух:
— Гайворонский Евлампий Астафьевич… Имя у тебя действительно какое-то старомодное, а отчество вполне нормальное. Я не пойму, чем отчество «Тарасович» лучше отчества «Астафьевич»?
«Пой, Клавочка, пой, побудем немного в дураках», — подумал Рыба, смиренно, соглашаясь с ее замечанием, радуясь в душе, что неприятности по случаю перерождения из Рокмашенченко в Гайворонского, кажется, остались позади.
— С сегодняшнего дня я буду звать тебя Астафьевичем, и чтобы ты больше со своим «Тарасовичем» ни с кем из моих сельчан не чудил, — решительно потребовала она.
— Я постараюсь, — смиренно согласился Рыба, — но мне надо время, чтобы я успел перестроиться.
— Теперь, Астафьевич, скажи не кривя душой, — возвращая Рыбе паспорт, спросила Долгошеева, — что тебя привело ко мне? Охота попутешествовать или твердое желание создать крепкую семью?
Она преодолела свое смущение и решительно отбросила в сторону всякую дипломатию.
— Мои намерения в отношении тебя очень серьезные, — твердо ответил Рыба. — Когда мы в прошлом году познакомились, уже тогда ты мне очень понравилась, во почему я взял у тебя твой домашний адрес.
— А свой дать мне не удосужился! — с обидой в голосе заметила она.
— Так ты его у меня и не спрашивала!
— Ни письма, ни открытки не написал за целый год, а потом взял и как снег на голову свалился, — продолжала она высказывать ему свою обиду.
— Я не хотел бы оправдываться, твои замечания справедливы, но все же хочу пояснить. Я так запрятал листок с твоим домашним адресом, что, приехав домой, долго не мог его найти, а найдя, взял вот и приехал. А теперь что хочешь, то и делай со мной, — смиренно произнес он.
Ответ Рыбы до некоторой степени удовлетворил затронутое самолюбие Долгошеевой.
— Препятствий для нашего брака нет. Но прежде чем переносить свои вещи ко мне, пойми одно: я против необдуманного вступления в брак и такого же быстрого развода. Я здесь родилась, крестилась и отсюда до самой смерти никуда не уеду, здесь мои корни. Если тебя устраивают мои условия, можешь перебираться ко мне, если нет, то извини, разговор у нас с тобой не получился. Мне дурная слава не нужна.