Страница 6 из 9
– До свидания, – растерянно повторила я вслед за ней.
Я не знала, что делать дальше, как поступить в столь унизительной ситуации. Хлопнуть ли дверью или стукнуть кулаком по столу? Со мной происходило что-то невообразимое первый раз в жизни. Сначала я даже не понимала, что меня выставляют за дверь без объяснений. Выставляют, и все. Конец абзаца. Начало второго раунда. Затем все-таки поняла, что меня вытуривают из секты, выгоняют. Стыд и срам. Я вежливо улыбнулась женщине-пророку и молча вышла за дверь, осторожно притворила створки, чтобы не стукнуть нечаянно. Не стукнула. Притворила. Вышла на Невский проспект. Заплакала. Вытерла слезы. Набрала номер Мишки Рогачева.
– Миш, а меня из секты выгнали, – брякнула я зачем-то.
– Инесса, это ты? – спросил Миша. Можно подумать, он мой голос в первый раз слышит.
– Я, а кто же еще? – вопросом на вопрос ответила я.
Миша говорил быстро, будто торопился на собственные похороны.
– Я не хочу ничего слышать об этом, – безапелляционным тоном изрек Миша. Жестокий он – этот Сам Рогачев.
– Миш, а что же мне делать? – спросила я, безнадежно тупея от ситуации.
– Откуда я знаю, – буркнул Рогачев и отключил мобильный.
«Вне зоны действия сети». Конец абзаца. Миша умер. Его уже похоронили, отпели, отголосили, помянули. Свечки догорели. Можно вычеркнуть из памяти номер телефона, забыть светлый облик самого богатого юноши в Питере. Я отчужденно шарахнулась сама от себя. Началось. Женское начало заговорило. Начинаю всуе поминать бывших друзей. Миша старался изо всех сил. Как мог, он мне помогал, но кто-то оклеветал меня. А кто – надо срочно узнать. Начатое дело требует быстрого завершения. Ситуацию надо довести до логического конца. Иначе вся жизнь пойдет насмарку.
Утром мне никто не позвонил. Город будто вымер. Народу бездна, а позвонить некому. Ну и времена настали. «Страшно, аж жуть». За окнами бурлила жизнь, светило ослепляющее солнце, мотался во все стороны взбесившийся северный ветер, нагоняя в город стужу и озноб и поднимая уровень воды в Неве. Новое штормовое предупреждение. Опасно для жизни. Я решила подождать – вдруг все-таки позвонят из сектантского института. Надеюсь, хоть кто-нибудь вспомнит обо мне. Не умерла же я, в конце концов. Вдруг телефон задребезжит, и голосок Аксиньи весело пропоет мне: дескать, вылетай быстрее, Инесса, красавица ненаглядная, мы без тебя не справляемся. Бумажная гора оползает. Начались селевые потоки. Но – тишина. Мне никто не звонил. Сектанты прекрасно управлялись без Веткиной, наверное, телефон в Доме творчества испортился. Я сняла трубку. Подула в мембрану. Гудит. Работает. Мама еще не знает о моих злоключениях. Нужно ее предупредить, но у меня рука не поднимается набрать ее номер. Я вздрогнула. Котенок грозно ощетинился, зашипел, шерстка встала дыбом. Животное впало в беспокойство. С чего бы? В напряженной тишине вдруг как резаный заорал телефон. Я осторожно сняла раскаленную трубку. Разумеется, звонила моя мама, видимо, почувствовала, что мне плохо. Нашлась одна родная душа в пустыне.
– Почему ты не на работе? – осведомилась мама металлическим голосом.
Я молчала. А что тут скажешь? Все равно она ничего не поймет из моего сбивчивого рассказа, даже если он будет бесконечно искренним и правдивым.
– Тебя опять уволили? – спросила мама. – Инесса, ты почему дома сидишь?
Мама не допускает мысли, что я могу заболеть, взять отгул, творческий день. В конце концов, в моей квартире на некоторое время может застрять любовник. А беспокойная мама сразу вошла в штопор, развела панику во все стороны, как бешеный северный ветер. Как же, единственное дитя – и то непутевое.
– Инесса, почему молчишь? – Сейчас разразится гроза, и новый скандал лавиной обрушится на мою истерзанную душу.
– Мам, у меня неприятности, не приставай, а, – ласково, насколько смогла вложить в голос дочернего тепла, сказала я. Незатейливо сказала, без прикрас, дескать, ничего страшного, всякое иногда может случиться в жизни.
– Инесса, ты не дури давай, – обеспокоилась мама. – Я сейчас приеду.
В трубке послышались короткие гудки. Я положила трубку. Мама уже мчалась на такси спасать единственную дочь. Сейчас начнется: выяснится, что я эгоистка, гордячка, упрямица и еще черт знает кто. Пока родительница добирается до центра со своей окраины, мне необходимо выдвинуть правовую защиту. Собственные права нужно защищать. Ведь мы живем в правовом поле. Может, позвонить еще кому-нибудь, кроме Рогачева, в нашем городе имеются другие влиятельные люди, не перевелись еще небось. И вдруг я замерзла. В квартире было жарко натоплено, но меня болезненно зазнобило. Мне некому позвонить. Передо мной чередой пробежали лица: Слащев, Норкин, Егорова, Гришанков, Блинова, Паша Брюзгин, Аблашидзе, Голубенко. Вдруг все лица разом исчезли, попрятались, будто их никогда не было в моей памяти, стерлись начисто. Я прилегла на кухонный диванчик. Дорогая квартира, стильная мебель, элитная одежда. И вдруг все рухнуло. В сущности, с самого рождения я жила без особых хлопот. Я училась, работала, влюблялась, путешествовала, занималась спортом, посещала салоны красоты, грустила, веселилась. Нормальное существование простой российской девушки. В общем, все в моей жизни было как у нормальных людей. В первый раз принцип «все как у людей» дал серьезный сбой. Любой механизм может испортиться. Мотор заклинило, двигателю срочно требуется ремонт. Необходимо пересмотреть жизненные ценности; перетрясти, выбить пыль, обновить, приобрести новые принципы. Рухлядь лучше выкинуть на помойку. Может, у меня и принципов-то особых не было? Так себе, жила и жила, как все люди. В результате вышло не по-людски как-то, не по-человечески. Даже позвонить некому. Миллионный город опустел, словно нечаянно случилась массовая эвакуация. В дверь позвонили. С мамой много не наплачешься.
– Иди-иди, открывай, твоя подружка явилась, – не открывая глаз, лениво произнесла я.
Кот послушно отправился в прихожую. Сейчас начнет царапать дверь, дескать, заходи, не стой на пороге. Я заставила себя подняться, открыла дверь, молча уткнулась в мамино плечо, помолчала и снова завалилась на диванчик.
Мама морально приготовилась, приехала, вся вооруженная выпадами и доводами, упреками и укорами. Оружие звонко бряцало. Воздух наполнился грозовыми раскатами. Я закуталась в скатерть, чтобы не видеть сверкающие доспехи.
– Инесса, не дури, вставай немедленно!
Мама не собиралась сдаваться. Она сдернула с меня скатерть. Потрясла за плечи. Моя голова вяло моталась из стороны в сторону. Мама сникла. Поняла, что у меня не просто неприятности, за какие можно поругать неразумное чадо, она догадалась, что с дочерью стряслась большая беда.
– Инесса, ты обедала? – спросила мама и загремела посудой. Гром раздавался по-военному четко и слаженно, как на настоящей войне.
– Не хочу, – я уткнулась лицом в спинку дивана.
– А ты через «не хочу» поешь, дочка, а когда пообедаем, ты мне все расскажешь. Договорились? – Мамина ладонь скользнула по моей щеке. Температуру проверяет. Думает, что я пылаю от жара. Нет, не пылаю. Я холодная и бесчувственная рыбина. Кровь во мне застыла.
– Инесса, на даче сломался водовод, – скороговоркой пронеслось по кухне.
Это знаменитый мамин прием. Дачей она меня заводит с одного оборота. Лишь только я слышу это сакраментальное слово «дача», у меня начинается сердцебиение, учащается дыхание, пульс, в общем, все тело волнуется и живет. Но сломанный водовод меня не возмутил. Сломался так сломался. Будем жить без воды, как в пустыне.
– На ремонт рабочие просят пятнадцать тысяч рублей, – мама не сдавалась. Она еще надеется, что дачные пакости поднимут меня с диванчика, я раскутаюсь, сброшу скатерть и вновь превращусь в прежнюю Инессу. Не дамся. Никакая провокация не возродит меня к жизни. Прежняя закончилась, а новая еще не началась.
– Мам, ты зачем приехала, скажи на милость, а? Чтобы травить меня дачей? У меня большие неприятности, огромные, вот такие, – я широко расставила руки, как те рыбаки, что выловили золотую рыбку размером с осетра.