Кидалы в лампасах

Мелодичный призыв допотопного звонка заставил Завадского вздрогнуть и поспешно направиться к двери. Это могла быть только долгожданная девушка по вызову, каких в Москве тьма-тьмущая, а в Поволжье – днем с огнем не сыщешь.

Заглянув в глазок, Завадский нервно заскрежетал замками и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы пропустить гостью. Это была уже знакомая ему проститутка Марина, пришедшая, чтобы познать свою тридцатую профессиональную любовь за неполные трое суток. Пожилой клиент с Садово-Спасской был для нее лишь эпизодом в непрерывной цепи встреч и расставаний. Еще в июне Марина была выпускницей филологического факультета, отличницей, без пяти минут учительницей французского языка. Теперь внутри ее постоянно хлюпало, а трусы приходилось менять чаще, чем это делают привередливые топ-модели в ходе многочасовых фотосессий. Настроение это не поднимало. Как и свекольная физиономия Завадского с подвижным носом.

– Привет, котеночек, – поздоровался он светским тоном. – Милости прошу к моему шалашу.

Во время предыдущей встречи он представился Марине супермодным писателем Балаболиным, понятия не имея, что физиономия этого типа прекрасно известна всему столичному бомонду, включающему девочек по вызову. Слишком много скандалов возникало вокруг имени Балаболина, слишком спорной была каждая его книга. Генерал с малиновыми щеками на писателя не тянул, но Марина притворялась, что верит ему, и даже попросила у него автограф, который потом выбросила в подъезде.

– Как продвигается ваша работа? – вежливо спросила она, проскальзывая в гостиную.

– Трудно, – признался Завадский, ввинчивая мизинец в левое ухо. – Мыслей, как перьев в подушке. Вот, решил развеяться.

– И правильно. – Марина достала из сумочки упаковку презервативов «Пинкертон», выложила их на стол, стянула через голову платье.

– Что происходит в большом мире? Как погода? Как дышится?

Улыбаясь и разглядывая распахнувшего халат Завадского, Марина молчала. Она ненавидела всех клиентов, но больше всего – разговорчивых.

Добралась она быстро – на такси, погода была летняя, а дышалось в Москве, как всегда, тяжело. Стоило ли открывать рот, чтобы разглагольствовать об этом?

– Ты смотришь на меня как какая-то Калигула, – проговорил Завадский, роняя халат на пол. – В точности не знаю, чем она была знаменита, но, по-моему, эта особа превращала мужиков в соляные столбы. Взглядом, – уточнил он, жадно наблюдая за тем, как Марина избавляется от трусов.

Господи, сколько лишних слов!

– Один соляной столб я уже вижу, – криво улыбнулась она, бросив взгляд на бледный отросток, подергивающийся под волосатым брюхом Завадского. Эта штука напоминала огрызок кривой рублевой свечи.

– Меч Воланда, – самодовольно усмехнулся он, заметив, куда она смотрит.

– Ты, наверное, имел в виду Роланда, – сказала Марина, добавив мысленно: «И кортик, а не меч. Даже нет. Перочинный ножик».

– Двадцать восемь сантиметров в рабочем состоянии.

Ох и размечтался же этот выдумщик!

– Потрясающе…

Присевшая на корточки Марина брезгливо взялась за вяловатый отросток, упаковывая его в прозрачную оболочку презерватива. Зажмурилась. Набрала в грудь побольше воздуха. Расклеила напомаженные губы.

Завадский замычал, обнял ее голову ладонями-совками.

– Прелесть моя… м-м, сладость… девочка, ах-х…

Его лицо опасно побагровело, глаза полуприкрылись, он тяжело дышал, его ноги то и дело подгибались в коленях.

– О… опишу это в новой книге… На… назову ее «Пламень»…

Марина едва удержалась от желания поймать в кулаке пару перепелиных яиц, болтающихся в его полиловевшей мошонке, и сдавить их так, чтобы больше не слышать его похвальбы, его похотливого хрюканья, его потуг казаться не тем, кем он был на самом деле: без пяти минут старик со скверной потенцией и массой тошнотворных эротических фантазий, которые осуществляются лишь на словах.

К ее облегчению, все закончилось очень быстро. Не прошло и двух минут, как Марина ускользнула в ванную, мечтая отсидеться там до конца визита и отлично зная, что никто ей сачковать не позволит, не затем ее вызывают. Пустив воду шумным потоком, она курила, стараясь не прислушиваться к голосу клиента, беседующего с кем-то по телефону. «Наверняка не с книжным издателем, не с переводчиком своих творений на датский или финский язык», – вяло размышляла она и была абсолютно права.

Голый, запыхавшийся Завадский стоял возле своих брюк с вывернутым карманом и прижимал к уху складную трубочку японского телефона.

– Здравствуй, Николай, – молвила она человечьим голосом заместителя.

– Привет, Павлуша.

Завадский стянул с себя потяжелевший презерватив, глянул на его содержимое и сокрушенно цыкнул зубом: спермы было совсем чуть-чуть, хотя в последний раз генерал тешил плоть месяца три назад, не меньше.

– Ушицой балуешься? – голос Конягина звучал вроде бы бодро, но не так, как обычно.

– Какой еще ушицей? – насторожился Завадский.

– Двойной, наверное. Из белорыбицы.

– С чего ты взял?

– Чмокаешь в трубку, аппетитно так.

– Тебе показалось, – буркнул Завадский, выбрасывая презерватив в форточку.

– Ну и как там на Волге? – равнодушно спросил Конягин.

– На Волге? – Завадский тупо уставился в стену, оклеенную старомодными обоями в цветочек. – Замечательно. Тут, знаешь, что ни утес, то темным мохом оброс.

– Стеньки Разина челны на простор речной волны выплывают?

– Члены выплывают, – рассердился Завадский, которому настроение подчиненного нравилось все меньше и меньше. – Ты с утреца поддал, что ли?

– Самую малость.

– А как наши дела, Павлуша? Их за тебя Александр Пушкин станет делать? Корней Маршак?

Конягин умолк и вернулся к разговору лишь полминуты спустя, причем дыша так, словно только что хорошенько угостился спиртным.

– Наши дела швах, – сказал он повеселевшим голосом. – Можно сказать, накрылись мы с тобой медным тазом, Николай. Как говаривала моя покойная внучка, Петкун подкрался незаметно.

– Но-но! – прикрикнул Завадский. – Не смей раскисать раньше времени. Сейчас вся надежда на тебя.

– Надежды юношей питают, – хихикнул Конягин. – Только мы с тобой давно из пионерского возраста вышли. Старперам вроде нас с тобой в следственном изоляторе смерть.

Вздрогнувший Завадский неумело перекрестился и сказал увещевающим тоном, каким принято разговаривать с тяжелобольными, психически ненормальными и детьми:

– Ты, как я погляжу, не в форме, Павлуша. Давай поступим так. Поспи, приведи себя в порядок, а потом перезвонишь, ладно? Когда будешь бодрый и свежий, как огурчик. – Завадский посмотрел на дверь ванной комнаты, за которой скрылась проститутка Марина. – Меня, честно говоря, время поджимает.

– Еще как поджимает, – подтвердил Конягин. – Я бы выразился так: «подпирает». К стенке.

– Что за шутки?

– Какие могут быть шутки, когда взрывпакет в желудке. Капут нам, Николай. Амба. Спецназовец-то компьютер забрал.

– Этот твой… м-м… человек-рысь?

– Его зовут Хват, Михаил Хват. Думаю, ты скоро о нем услышишь. Очень скоро. Раньше, чем тебе хотелось бы.

– В чем дело? – занервничал Завадский, которому вдруг захотелось немедленно облачиться в халат и запахнуть его поплотнее. – На что ты намекаешь?

– Я послал по его душу вертолет с верным мне человеком, майором Жгутовым, – пояснил Конягин, выдержав еще одну паузу. – Он исчез.

– Жгутов? Вертолет?

– Можно сказать, что и так. Но вообще-то Хват их просто взорвал к японской матери. А исчез он сам. Такие вот пироги, Николай.

– Отставить пироги! Ты внятно излагай, – потребовал Завадский, набрасывая халат на покрывшееся пупырышками тело.

– Психуешь? – спросил Конягин. – Правильно делаешь, что психуешь. Повторяю еще раз, специально для тех, до кого долго доходит. Хват выполнил поручение и вышел на связь. Я сказал Жгутову, что он – осведомитель Черного Ворона, а его девка – «белый чулок», ну, чеченская снайперша. Жгутов сделал вид, что поверил, и вылетел на их ликвидацию.