Страница 12 из 75
Момент встречи актера с залом в театре всегда неповторим. Повод разговора каждый раз один и тот же, а атмосфера в зале другая, люди другие – и связь актера с ними становится иной. И предлагаемые обстоятельства сегодняшнего спектакля будут не такими, какими были вчера. Даже самый сокровенный разговор с экрана в самом талантливом фильме лишен интимности, он никогда не обретет характера своеобразного заговора людей на сцене с теми, кто сидит в зале. Театр предполагает особый способ человеческого общения».
Театр им. Вл. Маяковского в начале 1970-х годов, когда Наталья Гундарева поступила в труппу, действительно, был на виду и на слуху у всех. Достаточно бегло просмотреть рецензии на такие спектакли, как «Дети Ванюшина» с Евгением Леоновым в главной роли, поставленный Марком Захаровым «Разгром» с блистательными Арменом Джигарханяном, Игорем Охлупиным, «Смерть Тарелкина» Петра Фоменко, чтобы понять: этот театр был в каком-то смысле подлинным лидером. Сюда стремились, чтобы услышать, узнать нечто очень важное о жизни и о себе. Впрочем, в те годы театр как явление был истинным властителем дум, и тем, кто это время в памяти сохранил, все труднее и труднее в сегодняшнем зрительном зале и на подмостках...
Как и все молодые актеры, Наталья Гундарева прошла через массовые сцены и вводы, рассматривая их как особую производственную необходимость. Это была хорошая школа – не теряться, находить свое место в кругу прославленных мастеров, нащупывать медленно, но верно свои, только свои «точки» в этом мощном пространстве, имя которому Театр.
«Я на работе. Люди по наивности думают: ах, искусство! А это фабрика, – говорила Гундарева. – У нас такое же производство, как везде. С финансовым планом, с премиями за соцсоревнования, с тринадцатыми зарплатами... Конечно, в театре по молодости мне давали роли, которые самой не нравились. Но как я могла отказаться?»
Об этом периоде самого начала работы Гундаревой в театре вспоминает Петр Меркурьев: «...Незабвенная, светлой памяти Александра Яковлевна Москалева-Свердлина была провидицей, когда сказала: "Гончаров такую деваху в театр привел! 'Старик' (имелся в виду Мейерхольд. – П. М.) позавидовал бы. Какая там Бабанова!" И буквально на следующий день на улице Герцена мы с тетей Шурой, идя домой (а я жил тогда у Александры Яковлевны), увидели на остановке «пятерки» троллейбуса удивительную девушку. Она стояла какая-то одинокая, трогательная, грустно-веселая.
– Наташка, ты куда? – спросила Александра Яковлевна.
– Ой, здравствуйте... Еще не знаю. «Окно» между репетицией и спектаклем...
– Так пойдем к нам! Пообедаем, немного отдохнешь (Александра Яковлевна жила буквально напротив Театра Маяковского).
И Наташа как-то очень просто, без всяких колебаний согласилась.
Мы быстро дошли до Хлынова тупика, поднялись на 5-й этаж, вошли в квартиру. А надо было видеть этот дом, который хранил какой-то особый дух. Как было уютно и радостно в квартире Александры Яковлевны, хотя уже несколько лет, как она овдовела (Лев Наумович, легендарный Свердлин, умер в 1969 году в своей квартире на Ленинском проспекте, и Александра Яковлевна быстро обменялась в Хлынов тупик, где практически воссоздала обстановку прежнего своего дома. А дом этот был приютом для многих и многих друзей удивительных людей).
И вот мы вошли. Наташа тут же как-то очень просто взялась за «кухонные» дела, нарезала овощи, почистила картошку, а тетя Шура поставила на плиту суп и сказала:
– А теперь, пока готовится, пойдем поболтаем.
И все в тот день успели: и весело поговорить, и вкусно пообедать. Уходя, Гундарева сказала: «Как у вас, Александра Яковлевна, хорошо! Я слышала об этом и от Лазарева с Немоляевой, и даже от Гончарова. А теперь и сама это почувствовала».
«Так приходи! Всегда рады тебя видеть!»
Потом Наташа бывала еще не раз у Александры Яковлевны – забегала между репетицией и спектаклем. Помню, как подолгу стояла она в «алькове» большой комнаты, где были развешаны фотографии Льва Наумовича Свердлина в ролях.
– Какой он везде разный! – сказала она как-то...»
Для юной Натальи Гундаревой было очень важно накапливать впечатления отнюдь не только театральные. Всегда любопытная к живой жизни, она ощутила духовно наполненное, пронизанное памятью о большом артисте и прежнем театре бытие в доме Александры Яковлевны Москалевой-Свердлиной и потянулась всем своим существом к этой атмосфере. А мудрая, прозорливая Александра Яковлевна сразу разглядела во вчерашней студентке будущую серьезную, большую актрису...
Первой ролью стала сибирячка Василиса Одинцова в пьесе «Мария» А. Салынского. Это был ввод, и, наверное, именно эту роль и имела в виду Гундарева, говоря о том, что она «на работе». Единственная, довольно пафосная сцена, когда она со слезами на глазах упрекает рабочего Егора Добротина в том, что ему неведомо чувство настоящей любви, – могла бы стать в спектакле проходным эпизодом, не больше. Но Наталья Гундарева попыталась вложить в свою Василису не только присущее ей обаяние молодости, но и те человеческие, личностные черты, что составляли ее сущность: неприятие эгоизма в любой форме, пытливость натуры, желание совершенствовать такую несовершенную нашу жизнь...
«Как только у меня появились роли, – вспоминала Гундарева, – была на седьмом небе. Правда, это были не новые работы театра. Тем не менее сразу сыграла ввод в совершенно звездный спектакль „Дети Ванюшина“ по пьесе Найденова и в „Конец книги шестой“ Е. Брошкевича. Это были небольшие, но интересные роли».
Да уж, большими их никак было не назвать... У жены Каспара в пьесе польского драматурга Е. Брошкевича был всего один небольшой монолог – он был достаточно содержательным, темпераментным, но актриса появлялась с ним всего лишь на несколько минут. Однако эту роль Наталья Гундарева назвала интересной для себя, потому что, в отличие от пьесы Афанасия Салынского, здесь приоткрывался характер незаурядной женщины. Что же касается «Детей Ванюшина», это была уже серьезная работа.
Каждый, кто знает пьесу С. Найденова, не может не понимать, насколько важны для образной системы пьесы (а значит – и спектакля) небольшие по объему роли младших дочерей Ванюшина. Именно в их характерах наиболее отчетливо и ярко высвечивается распад семьи, тот трагический разлад, который и приводит, в конце концов, к гибели «родового гнезда».
Написанная в начале XX века, пьеса С. Найденова, никогда не входившего в число первых драматургов, определивших развитие отечественной театральной литературы, получила в режиссуре Андрея Александровича Гончарова мощное, обобщающее звучание – она пришлась удивительно «ко двору» в эпоху, предшествовавшую взрыву в застойном болоте нашей жизни.
Можно без преувеличения сказать, что такие спектакли, как «Дети Ванюшина», во многом этот взрыв и подготовили. Гончаров писал: «Пьесу эту я очень люблю. Не принадлежа к классике в полном смысле этого обязывающего высокого понятия, пьеса Найденова очень близка русскому классическому наследию, в особенности горьковскому направлению. В ней точно отражается закономерность исторического процесса: ванюшинские принципы жизни неизбежно порождают уродливые формы взаимоотношений между отцами и детьми. Вина отцов, их низменная, аморальная жизнь трагически сказывается на судьбе следующего, молодого поколения. Закономерна аналогия пьесы Найденова с горьковскими „Последними“, с темой обреченной молодости. Умирая, класс ванюшиных и коломийцевых оставляет после себя изломанные, больные жизни и судьбы „невиноватых“ – собственных детей.
Пьеса написана в 1901 году. Жизненными прототипами драматург взял членов своей семьи, впечатления собственного детства, в котором было много тяжелого, несправедливого. Некоторые мелодраматические и сентиментальные интонации, в злоупотреблении которыми в свое время упрекали автора, особенно в отношении старика Ванюшина, вполне понятны. Найденов писал о своих близких, жалея и любя их.
Когда я приступил к работе над пьесой, то был совершенно убежден, что с сегодняшних позиций сожалеть, сочувствовать и сострадать ванюшинской системе воспитания и трагедии в его доме нельзя. То, что когда-то воспринималось как явление трагическое, в наши дни сочувствия не вызывает. В нашем представлении это не драма, а отвратительный фарс. Уродливый и жалкий мир «детей» – прямое производное от жизни и убеждений стариков Ванюшиных. Люди, одержимые наживой, накоплением, ничему путному научить детей не могут. Их идеалы, нормы их жизни крайне убоги, тусклы. Страх перед действительностью, неспособность справиться даже с собственной семьей изливаются в крик, жалобные стенания – в шумный громогласный скандал. Со времени написания пьесы прошло более полувека. Сегодня очевидна историческая вина и мизерность этих людей, по существу, не имеющих права на драму. Не оправдывая стариков Ванюшиных, Найденов тем не менее жалел их, у нас же в спектакле эта тема жалости снята. Кого, собственно, надо жалеть? Драма оборачивается «трагическим балаганом»...