Страница 7 из 115
Если эта женщина, с которой Ликомед так хотел меня познакомить, была дочерью Нерея — а ведь тот правил морями еще в те времена, когда миром с Олимпа[6] повелевал Крон, — понятно, почему оракул требовал, чтобы она оставила свой пост. Зевс с братьями торопились покончить с поверженными старыми богами. В конце концов, нелегко простить отца, который тебя съел.
Я отправился к святилищу пешком и в одиночестве, одетый в обычную охотничью одежду. Рядом на веревке шел мой жертвенный дар. Я хотел, чтобы она сочла меня паломником, не заслуживающим особого внимания, и не узнала, что я — верховный царь Фессалии. Алтарь примостился на утесе, возвышавшемся над маленькой бухтой; мягко ступая, я прошел через священную рощу, одурманенный тишиной и повисшей в воздухе тяжелой, удушающей святостью. Даже море у меня в ушах звучало приглушенно, несмотря на то что волны накатывали и разбивались в белую пену об изрезанное скалами подножие утеса. Перед квадратным, ничем не украшенным алтарем в золотом треножнике горел вечный огонь; я подошел поближе, остановился и подтащил жертву к себе.
Она нехотя вышла на солнечный свет, словно ей больше нравилось пребывать в прохладной, наполненной влагой тени. Я смотрел на нее, не в силах отвести глаз. Маленького роста, стройная и женственная — и все же в ней было нечто такое, что назвать женственным было нельзя. Вместо традиционного одеяния с оборками и вышивками на ней был простой хитон из тонкого, прозрачного египетского льна, через который просвечивала ее кожа — бледная, с голубоватыми прожилками, кажущаяся полосатой из-за неумело окрашенной материи. Губы ее были полными, чуть розоватыми, глаза меняли цвет, переходя от одного оттенка моря к другому, — то серые, то голубые, то зеленые, иногда даже винные пополам с пурпуром, на лице никакой краски, кроме тонкой черной линии, удлинявшей контур глаз, что придавало ей слегка зловещий вид. Ее волосы были почти бесцветными — пепельно-серые, с таким сильным блеском, что в приглушенном свете помещения казались голубыми.
Я приблизился, ведя за собой животное, которое приготовил в жертву.
— Моя госпожа, мне выпала честь быть гостем на твоем острове, и я принес Посейдону дар.
Она, кивнув, протянула руку, чтобы взять у меня веревку, и оглядела белого теленка опытным взглядом:
— Посейдон будет доволен. Я уже давно не видела такой прекрасной жертвы.
— Раз для него священны лошади и быки, моя госпожа, мне показалось, что будет уместно, если я предложу ему то, что он любит больше всего.
Она напряженно уставилась на алтарный огонь:
— Время сейчас неблагоприятное. Я принесу жертву позже.
— Как тебе будет угодно, моя госпожа.
Я повернулся, чтобы уйти.
— Подожди.
— Да, моя госпожа?
— От чьего имени мне принести жертву?
— От имени Пелея, царя Иолка и верховного царя Фессалии.
Ее глаза быстро изменили цвет с ясно-голубого на темно-серый.
— Ты не простой человек. Твоим отцом был Эак, а его отцом был сам Зевс. Твой брат Теламон — царь острова Саламин, и ты сам — царского рода.
Я улыбнулся:
— Да, я сын Эака и брат Теламона. Что же до деда — понятия не имею. Хотя я сомневаюсь, что он был царем богов. Скорее всего — разбойником, которому приглянулась моя бабка.
— Непочтение к богам, царь Пелей, — неторопливо произнесла она, — влечет за собой возмездие.
— Не вижу, в чем мое непочтение, моя госпожа. Я исполняю обряды и приношу жертвы с полной верой в богов.
— Однако ты отрицаешь, что Зевс был твоим дедом.
— Такие сказки рассказывают, моя госпожа, чтобы усилить права на трон, чего как раз добивался мой отец Эак.
Она с отсутствующим видом погладила белого бычка по носу.
— Ты наверняка остановился во дворце. Почему царь Ликомед позволил тебе прийти сюда одному и без предупреждения?
— Потому что я так захотел, моя госпожа.
Привязав белого бычка к кольцу, вделанному в колонну, она повернулась ко мне лицом.
— Моя госпожа, кто принимает мою жертву?
Она посмотрела на меня через плечо холодно-серым взглядом:
— Фетида, дочь Нерея. И это не сказки, царь Пелей. Мой отец — великий бог.
Пора. Я поблагодарил ее и ушел.
Но ушел не далеко. Осторожно, стараясь держаться вне поля зрения тех, кто мог бы заметить меня из святилища, я скользнул по змеящейся тропе вниз к бухте, бросил копье и меч за скалу и улегся на теплый желтый песок в тени нависшего утеса. Фетида. Фетида. В ней определенно было что-то морское. Я вдруг подумал, что мне хочется верить в то, что она — дочь божества. Я слишком глубоко заглянул в ее глаза-хамелеоны, увидел все штормы и штили, которые оставили на ней свою печать — отблеск холодного пламени, не поддающегося описанию. Я хотел, чтобы она стала моей женой.
Я пробудил в ней ответный интерес — мне подсказал это накопленный годами опыт. Вопрос заключался в том, насколько сильным окажется ее влечение; что-то говорило мне о возможном поражении. Фетида не вышла бы за меня, так же как не вышла ни за кого из тех достойных женихов, которые сватались к ней. Я не принадлежал к тем, кому нравятся мужчины, а женщины интересовали меня ровно настолько, насколько они могли насытить то влечение, от которого великие боги страдают не меньше людей. Я спал то с одной служанкой, то с другой, но до этого никогда не любил. Знала она это или нет, но Фетида была предназначена мне. И раз я всецело подчинялся законам новых богов, ей не придется бояться жен-соперниц. Я буду принадлежать только ей.
Солнце било мне в спину с нарастающей силой. Настал полдень; я сорвал с себя охотничью эксомиду, чтобы позволить горячим лучам Гелиоса проникнуть себе в кожу. Но лежать спокойно мне не удавалось, поэтому я сел и свирепо уставился на море, обвиняя его в своей новой беде. Потом я закрыл глаза и упал на колени:
— Зевс Громовержец, обрати на меня свой благосклонный взгляд! Только от великой нужды взывал я к тебе, как человек, который ищет поддержки предков. Но сейчас я молю о великой милости. Ты всегда слышал меня, ибо я не тревожил тебя по пустякам. Помоги мне, прошу тебя! Отдай мне Фетиду так, как отдал Иолк и мирмидонян, как передал всю Фессалию в мои руки. Дай мне царицу, которая достойна сидеть на мирмидонском троне, дай мне могучих сыновей, чтобы они сменили меня, когда я умру!
Долго стоял я на коленях, закрыв глаза. Когда же я поднялся, то не заметил вокруг никаких перемен. Ничего удивительного, боги не творят чудес, чтобы вселить веру в людские сердца. Потом я увидел ее: она стояла на ветру, ее тонкая туника развевалась, как знамя, волосы сверкали на солнце, поднятое к небу лицо светилось восторгом. Рядом с ней был белый теленок, в правой руке она держала кинжал. Он спокойно шел навстречу своей судьбе, даже устроился поудобнее у нее над коленями, когда она опустилась у кромки набегающих волн, не дернулся и не вскрикнул, когда она перерезала ему горло и по ее бедрам и обнаженным белым рукам стали виться яркие алые ленты. Вода вокруг помутнела, стала красной, пока сменяющие друг друга потоки всасывали кровь теленка, смешивали ее с собственной сущностью и поглощали.
Она не видела меня до ритуала, не увидела и тогда, когда скользнула дальше в волны, таща за собой мертвого белого теленка, пока не оказалась достаточно глубоко для того, чтобы забросить его тушу к себе на плечи и поплыть вперед. Немного удалившись от берега, она передернула плечами и сбросила теленка, который тут же пошел ко дну. Из воды выступала большая плоская скала. Она подплыла к ней, залезла на самый верх и встала во весь рост на фоне бледного неба. Потом она легла на спину, подложила руки под голову и будто заснула.
Причудливый ритуал, явно не из тех, который заслужил бы снисхождение новых богов. Фетида приняла мое приношение во имя Посейдона, а отдала его Нерею. Святотатство! И она — верховная жрица Посейдона. О Ликомед, ты был прав! В ней лежит семя разрушения Скироса. Она не воздает должного повелителю морей и не уважает в нем колебателя земли.
6
На Олимпе жили Зевс и новые боги после того, как свергли Крона. В мифах Древней Греции нет указаний на то, что до них на Олимпе властвовал Крон. Титаны жили на горе Офрия. (Примеч. ред.)