Страница 21 из 96
Кто-то навалился на него. Холодное, липкое касалось лица и шеи. Ужасный затхлый запах, непохожий на запах живого существа, ударил в ноздри. Олег задыхался от этой вони. Шею резануло жгучей болью, и парень, вскрикнув, начал бороться — чисто инстинктивно, стараясь сбросить с себя нападавшего. Странно, но он не ощущал ни тепла, ни живого запаха, ни дыхания животного. Только странный сип и хлюпанье.
Ледяные РУКИ — не лапы! — словно наручниками, опоясали запястья мальчишки. Шею снова полоснула боль. Олег, стиснув зубы, ударил нападающего коленом, поддел, швырнул через себя. Тварь оказалась неожиданно легкой и перелетела через голову мальчишки, словно пенопластовое чучело.
Выхватив наган, Олег вскочил, готовый драться за свою жизнь. Что-то капало на рубашку; мазнув рукой по больному месту на шее, в свете луны и звезд мальчишка увидел на ладони кровь!
Костер потух, но все того же природного света хватило, чтобы разглядеть поднимающееся существо — высокое, тощее, длиннорукое, в каком-то балахоне. Белые глаза-плошки — без зрачка, без радужки! — щурились. Тонкие губы на отвратительно получеловеческом лице кривились, обнажая длинные иглы клыков. Снова — похрюкиванье, посипыванье…
— Вампир! — вырвалось у Олега.
Тварь переместилась в сторону — но она не бежала, а лишь уходила от света луны, бившего в жуткие глаза. Балахон на ней, как различил Олег, оказался крыльями — кожистыми крыльями летучей мыши. Справа в темноте тоже что-то зашевелилось — Олег краем глаза увидел две такие же тени, они подбирались сбоку осторожными, неслышными шагами.
«Их можно… только серебром. А тот, кого укусили… сам…» — заполошными обрывками метнулись мысли в голове Олега. С нечленораздельным криком вскинув наган, он выстрелил почти в упор между белесых глаз.
Тварь упала сразу, с какой-то готовностью, почти бесшумно. Олег повернулся, но две других исчезли так же незаметно и тихо, как и появились. В этом фильмы врали — свинцовая пуля брала вампиров ничуть не хуже, чем серебряная.
Шею саднило, но страх начал проходить — толчками, временами возвращаясь. Олег почувствовал, что дрожит. Дрожит так, что зубы лязгают.
— Ну и райончик, — выдавил он. — Хуже Гарлема, наверное…
Он снова прикоснулся к шее и передернулся, представив себе, как эта гадина, пока он спал, пила его кровь. Интересно, много ли успела выжрать? Обрадовалась, наверное, такому передвижному буфету… Если их свинец убивает, то, может, и остальное тоже фигня — насчет превращения, если укусила? Надо бы прижечь…
Не переставая оглядываться по сторонам, Олег подошел к кострищу. Там еще тлели несколько угольков. Мальчишка, помедлив, подобрал сухую веточку из запасенных, подпалил ее об угли и, задув, повел тлеющий уголек к шее. Опустил руку, ощутив жар. Поднял снова и, прошипев: «Давай же, трус!» — приложил огонек к месту укуса на ощупь. Выдержал секунду — отшвырнул ветку и, постанывая, завертелся на одном месте.
— Сволочи, — выдавил он наконец, — еще хоть одного увижу — кончу, пощады не ждите!
Потом, с остервенением затоптав одной ногой костер, Олег зашагал в ночной лес. Остаться на месте этого привала его не заставила бы даже многомиллионная премия.
На покосившийся плетень Олег наткнулся примерно через полчаса и какое-то время тупо брел вдоль него, пытаясь понять, что за странные кусты. Когда же до него дошло, что это плетень, Олег замер, превратившись в слух. Потом осторожно — очень осторожно — подлез под него, оказавшись… на огороде. Да, на вполне обычном огороде, где даже в полутьме легко опознал помидорные кусты, рассаженные в художественном беспорядке и подвязанные к лучинкам.
Олег с завидной сноровкой хлопнулся в ботву и выставил перед собой револьвер. Кругом было пусто и тихо. Но впереди — непонятно, далеко или близко — горел огонек. Неяркий и красноватый, рассеченный буквой Т.
Это могло быть только человеческое жилье. Свет напоминал с одной стороны окно какой-нибудь ведьминской избушки, с другой — столь любимые недавно еще восхищавшим Олега писателем Крапивиным образы. Олег колебался. Шея болела, воображение подсовывало ему картину помещения, где сидят некие бородатые и добродушные личности с оружием, варят кашу с салом и, конечно, не откажут голодному, укушенному мерзкой тварью и одинокому мальчишке в убежище. Другая — более трезвая! — часть воображения рисовала наемных убийц-вешателей или вообще какую-то нечисть. Да и потом — если это даже партизаны, то кто мешает их часовым отрезать ему голову еще на подходе, не утруждая себя выяснением того, кто это там ползает в ботве по их помидорам? Или еще круче — взять его живым и начать аккуратненько заправлять щепки под ногти… или, вынув из печи все ту же кашу с салом, посадить его на место каши голым задом или поджарить у домашнего огонька пятки, пытаясь узнать, кто он такой НА САМОМ ДЕЛЕ… и не рассказывай нам, юное дерьмо, про иные миры, а скажи-ка лучше, кто тебя послал, и получишь — так и быть! — легкую смерть…
Олег лежа кусал ноготь. Было прохладно. Сумрачные тучи ползли через огромный угрюмый диск луны. И Олег сделал величайшую глупость. Он даже не попытался заглянуть в окно, а просто подошел к покосившейся избушке, крытой камышом, отыскал дверь и, толкнув ее, шагнул внутрь.
Навстречу каше с салом и партизанскому гостеприимству. Уж больно тошно было на улице, когда рядом человеческое жилье.
Дверь распахнулась сразу и без скрипа. Олег увидел большую комнату. В ее углу, около вделанного в приземистый очаг из обожженной глины котла, возилась напоминавшая ворох тряпья старуха. У стены стояла большущая кровать — или лавка, не поймешь. Между нею и входом позицию занимал стол, на котором среди пустых тарелок тут и там горели кривобокие свечи. А за столом в самом деле сидели трое бородачей. Правда, без оружия и каши. Здоровенные, в грязных белых рубахах серого цвета и синих штанах; Олег созерцал подошвы их мягких сапог, очень похожие на ту, что оставила след возле родника под насыпью. Точнее он понять не смог — все трое вскочили, в свете свечей блеснули ножи — и Олег еще удивился, увидев копии того, найденного в мезонине деда, только не такие ухоженные. Старуха развернулась и оказалась морщинистой ведьмой «без верхнего предела» — удивительно было, как она не рассыпается от сквозняка из двери. Рот ввалился, нос, наоборот, обрел доминирующее положение на лице, рога странного головного убора торчали вверх, как заячьи уши. Похоже, версия с ведьмой оправдывалась. Все четверо молча таращились на Олега, пока он, не в силах больше выносить затянувшееся молчание, не поздоровался:
— Мир вашему дому, добрые люди.
Последовал общий обмен взглядами, ножи опустились. Старуха закаркала так, что Олег испугался, прежде чем понял — она смеется. Но дальнейшее развитие событий вообще выбило почву у него из-под ног. На классическом русском языке ушасто-рогатое недоразумение закаркало дальше:
— Молодой бойра зашел на огонек в наше скромное жилище! Молодой бойра, не будьте так вежливы, мои сыновья пугаются этого до того, что пачкают штаны, а где мне стирать на трех таких верзил… Садитесь, молодой бойра, и не трудитесь называться — никому это тут не интересно… Сейчас я подам.
Остатки сил у Олега ушли на то, чтобы сохранить самообладание. На какой-то миг ему перекосило мозги — он был убежден, что находится где-то в Сибири. Старуха, все еще каркая (этот звук очень напомнил Олегу ворон над насыпью!), повернулась к котлу, мешая в нем. Олег подошел к столу и сел на выдвинутый навстречу табурет — мощное трехногое сооружение из дубового спила.
Бородачи продолжали изучать его. Тот, что сидел в центре, рассматривал Олега внимательней других, а потом, поднявшись, согнулся в поклоне и вышел. За ним последовал другой. Самый младший по виду остался сидеть, лениво зевая во всю волосатую пасть.
Олег, если честно, и сам не знал, почему начал прислушиваться. Может быть, от общей напряженности… Говорили те двое очень тихо, но, как и у всех подростков, слух у Олега был острее, чем у взрослых.