Страница 23 из 28
— Ты лучше всего выглядишь, когда спишь… Тебе, должно быть, все так говорят, да?
— Да, говорят.
— Когда ты спишь, ты потрясающе красива.
— Но при этом я ничего не делаю.
— Почему последнее время ты играешь какую-то роль?
— Играю, а ты разве нет?
Я помню этот разговор. Моэко была убеждена, что каждый человек постоянно исполняет какую-то роль, сознательно или бессознательно. Конечно же, она была права. Моэко разделяла такую игру на множество уровней. Бессознательная игра требовала от нее самой отточенной техники исполнения. «Бессознательное» в ее понимании не означало сонное состояние или состояние потери сознания, а то, что, к примеру, ощущаешь, дотрагиваясь в потемках до чего-то совершенно неизвестного. «Если при этом не контролировать себя, — говорила Моэко, — это сведет на нет всю гармонию, которой успел достигнуть». И вот теперь я увидел ее теорию в действии. Я не знаю, сколько времени длилась ее улыбка, не знаю, какие мышцы приходили в движение при этом, не знаю, сменила ли она выражение своего лица до или после того, как улыбнулась, но я точно знаю, что достичь такого она могла только путем долгой тренировки. Такие уловки ей свойственны как никому. Улыбка ее промелькнула в мгновение ока, это был минимальный отрезок времени, который в состоянии уловить человек. И в этом таилась огромная сила, перед которой я оказался безоружен.
Когда я прекратил съемку, ко мне подбежал осветитель и принялся было извиняться, но я мягко его прервал: нет-нет, не беспокойтесь. Потом ко мне подбежал агент, но я сказал ему, что перезвоню попозже, и кинулся к своей машине. И за все это время я ни разу не посмотрел в сторону Моэко.
Я выехал на мост в устье реки, и свет фар моего автомобиля, отразившись от металлического парапета, надолго ослепил меня. В этот момент мне вспомнился тот австралийский фотокорреспондент, что погиб в Камбодже. Раза три или четыре мы вместе с ним выезжали на передовую и почти каждый вечер виделись в барах Сайгона. Сидя с ним за стойкой, я не задумывался об этом, но когда однажды ночью он погиб при вспышке осветительной бомбы, получив ранение в живот, я почувствовал, что мне стало его не хватать. Со временем я убедил себя, что он был моим другом. Такое часто происходит в отношениях между мужчинами, однако совместный военный опыт накладывает на дружбу какой-то особенный отпечаток.
Почему же вдруг я вспомнил о Давиде? За те двадцать месяцев, что я не видел Моэко, как мне показалось, я пришел к выводу, что именно составляло наши с ней отношения. Война и реальность. Я склонялся к реальности. Не думаю, что это было ошибочным решением. Моэко и война были очень похожи. Война являлась стимулирующим фактором, но при этом приходилось рисковать жизнью. Но я не входил в число людей, кто неспособен жить без такого рода стимуляции.
Жену и сына я отвез в аэропорт. Сын ничего не имел против, так как я объяснил ему, что не могу отправиться вместе с ними из-за работы, однако супруга посмотрела на меня подозрительно и поинтересовалась, что же происходит. Я сказал ей, что смертельно устал от скучной работы, от которой не мог отказаться, что это сильно действует мне на нервы, а поскольку произошел сбой в электросети, я прервал на день все съемки. Это не было неправдой, и жена мне поверила.
Но когда я увидел, как они с сыном вошли в посадочный терминал (у них были карты первого класса «Японских Авиалиний»), страхи по поводу Моэко вновь овладели моей душой. Я боялся сверхъестественной власти Моэко. Могла ли она предвидеть заранее все, что происходило со мной? Ведь она появилась именно в тот день, когда мои домочадцы улетали в Японию.
Когда я вернулся, ко мне бросился мой секретарь и выпалил, указывая на Моэко:
— Сэр, я спрашивал эту женщину, но она не хочет говорить, зачем пришла сюда!
— Нет-нет, все в порядке. Лучше принесите нам аперитивчик, туда, к бассейну.
Я чувствовал себя на удивление спокойно.
— Делайте же, что я вам сказал, — бросил я секретарю и пригласил Моэко войти.
Моэко — особа весьма изысканная, она не собиралась переходить в наступление немедленно. Не будет никакой резни, пока она не почувствует себя на своей земле, причем без присутствия третьих лиц.
Она прошлась по краю бассейна, выстукивая каблучками по плитке. Дождавшись, пока уйдут секретарь и прислуга, она повернулась ко мне и произнесла: — Взгляни на небо.
Наступление началось, и на этот раз с несколько неожиданной стороны.
— Взгляни на небо, оно полно звезд. Но ведь на самом деле они удалены друг от друга на бесконечные расстояния, они одиноки. Звездное небо — это своего рода обман, уловка, понимаешь?
Я не знаю, как это можно понимать. Но ее слова возымели некоторый эффект. Чем непонятнее, тем больше завлекает. В такие моменты, как этот, Моэко являла собой целый мир. Нет, она вовсе не воображает, это на самом деле так. Поверхность воды в бассейне, ветерок, трепещущие листья деревьев, жужжание ночных насекомых вдали, луна, выглядывающая в просветы облаков — все это образовывало задний план, а на переднем, в самом центре находилась Моэко. А я, я скатился на самый низ этой иерархической системы, на тысячи лет эволюции. Презренная рептилия, ничтожное насекомое…
— А дурианы, рыболовство, все это было ложью, не так ли?
Низведя меня до уровня незначительного червячка, она слово в слово напомнила мне мои же выдумки. Это ее обычная манера, но я уже не сопротивлялся.
— Моэко, знаешь ли, я увлекся охотой. Я не могу забыть джунгли.
Я стал говорить нечто лишенное всякого смысла. Я был похож на человека, которого пытают электрошокером, на куклу с бессмысленно идиотской улыбкой на лице. Главную роль играла Моэко, я же был лишь статистом.
Моэко взяла стакан с виски. В прежние времена она бы его выпила и затем обвила бы руками мою шею со словами: «Ну же, давай…» Но на этот раз она поступила по-другому, а именно — швырнула стакан в бассейн. Улыбаясь при этом. Потом бросила на меня ненавидящий взгляд, который означал: «Ты даже не заслуживаешь жизни», вырвалась из моих рук и выбежала из дома. Надо было догнать ее. Сценарий знала она, а не я. И если она будет обращаться со мной как с червяком, я должен оставаться с нею, пока она не получит то, что хочет.
— А ты неплохо выглядишь!
Я ехал рядом и все просил ее сесть в машину, а Моэко в ответ только шпильки отпускала. Но наконец она села и стала мурлыкать себе под нос что-то по-японски. Мне показалось, что она немного не в себе. И не из-за того, что она встретила меня, скорее, это началось у нее уже давно. Когда я спросил ее, в каком отеле она остановилась, Моэко ответила: «В «Раффлз»», как будто это должно было быть известно мне заранее. До этого с ней такого не случалось.
В холле отеля она перебросилась парой слов с симпатичным юношей. Не знаю, как давно она прилетела в Сингапур, но если этот парень все время ее сопровождал, я готов снять перед ним шляпу. Вообще-то никто не в состоянии выдержать Моэко дольше пяти минут.
Войдя в номер, я замер от неожиданности. Он был полон орхидеями. Это действительно было странно. Конечно, Моэко необыкновенная женщина, она таит в себе настоящее безумие, но это никогда еще не проявлялось вовне. Иными словами, у нее могла появиться идея забить комнату цветами, она могла выразить ее на словах, но претворить в жизнь? Может быть, у нее давно нет ролей? И ее талант пожирает ее изнутри?
— А вот и я! — сказала Моэко, обращаясь к потолочному вентилятору.
Я никогда раньше не мог предвидеть, в чем именно выразится ее безумие. Моэко легко могла разговаривать с зеркалом, со столом, телефоном или подсвечником… но здороваться с вентилятором — что может быть неестественнее? Разумеется, Моэко как никто другой видит разницу между естественным и неестественным. Обычно она говорила мне: «Естественного не существует. Назови мне хоть одну деталь в человеческих отношениях, которая была бы от природы». Но теперь в ней появилось что-то новое, то, что она уже не могла контролировать. Но от чего это, я не мог понять. Может, это был ее актерский талант, который не имел возможности быть как-то выражен. Может, дело было в юном гиде с красивым и благородным лицом, явно неглупом пареньке, а может, у нее случился гормональный сдвиг из-за препаратов для похудения? Во всяком случае, Моэко выглядела немного пополневшей.