Страница 20 из 36
– Ну, король, ты, я вижу, хорошо развлекся? Я же тебе говорил, что скучать не придется! Это тебе не камни таскать и червей кормить, это – Шаисса! Жаль, что ее больше нет… Зато кубок здесь… Ну, что же ты стоишь как столб, давай его сюда!- Колдун протянул руку, и Конан, ругнувшись сквозь зубы, нехотя отдал оловянную чашу ему.
Глаза короля горели ненавистью, которую уже ничто не могло погасить, но маг, поглощенный своим талисманом, не обращал на своего пленника никакого внимания. В руках чародея мерцала тусклым золотом половина шестиугольного диска, и он нежно поглаживал ее жадными пальцами.
Потом, вспомнив про Конана, поднял темные глаза и глухо сказал:
– Все… Иди… День твой! Хочешь – веселись, хочешь – спи. Так и быть, я тебе мешать не буду. Мне почему-то кажется, что ты сможешь…- Он махнул рукой, и стены закружились в бешеном хороводе.
Снова перед глазами мелькнула орущая и галдящая Шаисса, и все пропало.
Глава восьмая
Громкий стук разбудил его. Открыв глаза, король увидел резной с позолотой потолок спальни, узорный полог у изголовья, солнечные блики на стене. И снова услышал громкий стук. Ну конечно, солнце давно встало, Дамунк встревожен, стража вот-вот начнет ломать дверь.
Вот уже три ночи у его дверей стоит караул, вот уже три ночи почти не спят Дамунк и Имма, готовые броситься ему на помощь. Проклятый колдун! Конан еще никогда не чувствовал себя таким униженным. Он, добившийся королевской власти, победивший столько врагов, в том числе и магов, сейчас, как купленный по дешевке раб, рискуя жизнью, добывает свободу этому исчадию бездны! Проклятие!
Весь день король не находил себе места от душившей его бессильной злобы. Он пойман, крепко пойман на крючок, и кто знает, что готовит ему гнусный колдун потом, когда он получит свой талисман?! Может быть, улизнув из своей башни, он оставит там его, Конана?! От колдунов меньше всего можно ожидать честного выполнения обещаний.
Нет, эти твари, расплодившиеся по всей Земле, должны быть уничтожены, а это значит, надо уничтожить гнездо, их породившее. Стигия – вот рассадник зла, таинственная страна, где маги обретают свою колдовскую силу, откуда потом расползаются по всему свету, чтобы мучить, терзать, использовать людей себе на потеху.
Стигия отныне станет целью его завоеваний. Он еще не стар, время у него есть. Есть ли? Быть может, эти три дня – все, что ему осталось? Нет, не три дня, а целая жизнь! Конан хоть и кипел от ярости, но ни на мгновение не сомневался в своей победе.
Ближе к вечеру, когда солнце уже опускалось к горизонту, чтобы назавтра снова озарить мир живительным светом, на короля вдруг снизошло удивительное спокойствие. Уверенность в победе стала несокрушимой, он еще не знал как, но чувствовал, что победа будет за ним. И, как всегда, незаметно подкрался сон, накинул на него свое серое покрывало: мысли спутались, исчезли, и опять понесли куда-то колдовские ветры и волны…
Колдун, как бы почувствовав произошедшую с варваром перемену, смотрел неподвижным, тяжелым взглядом, не говоря ни слова. Конан тоже, не мигая, глядел ему в глаза и молчал. Наконец Рагон Сатх поднял свой огромный кубок, отхлебнул слегка дымящийся напиток и криво усмехнулся:
– Ну, я вижу, ты полон решимости! Иди! За этой дверью доблесть и смелость будут тебе нужнее всего!- И он натянуто рассмеялся, махнув рукой с кубком в сторону ближайшей завесы.
Не желая дальше слушать его насмешки, Конан шагнул к другой двери, не к той, на которую указывал колдун. Отдернув полотнище, он мгновение помедлил, вглядываясь в зыбкие, меняющие очертания клубы тумана, сделал шаг вперед и упал на что-то мягкое.
… Его покачивало, потряхивало, а сам он ничком лежал на соломе. Конан приподнялся и посмотрел вокруг. Куда ни кинь взгляд, везде простиралась однообразная, серая, мокрая равнина, и повозка, в которой он лежал на сырой соломе, медленно ползла по жидкой чавкающей грязи.
Конан привстал, чтобы рассмотреть возницу, но, к своему удивлению, никого не увидел. Он был в повозке один, а впряженный тощий бык сам, без понукания, с трудом тащил ее, по колено, увязая в грязной жиже.
Все кругом казалось каким-то зыбким от мелкого дождя, которого Конан сначала даже не заметил. Но когда по лицу потекли холодные струйки, он откинул со лба волосы и почувствовал, что они совсем вымокли. Его рука привычным движением легла было на рукоять меча, но нащупала лишь насквозь промокшую ткань дорожных штанов. Кроме штанов и сандалий, на нем ничего не было – ни туники, ни плаща, ни, самое главное, пояса с мечом и кинжалом. Конан вскочил, увязая в мокрой соломе, и, рыча от гнева и ненависти, переполнявшей его так, что даже слов не находилось, погрозил небесам могучими кулаками. От его недавнего спокойствия не осталось и следа.
Бык, на мгновение, остановившись, коротко замычал, как бы присоединяя свой голос к яростным воплям киммерийца, и снова с трудом поволок повозку одному ему ведомым путем. Она медленно катилась, поскрипывая и кренясь на скрытых в грязи ухабах. Бык брел медленно и равнодушно, тяжело переставляя худые ноги. Во все стороны до самого горизонта – ни холма, ни камня, ни дерева, одна раскисшая от дождя грязь. Конана даже передернуло от отвращения – такой унылой картины он в жизни не видел. Тряхнул головой, сбрасывая надоевшие капли дождя.
Вдруг раздался скрежет, повозка дернулась, резко остановилась, и он ткнулся лицом в прелую солому.
– Тьфу, что там еще, к Нергалу в задницу, за дела! Ну, ты, ходячие кости, что встал?! Везешь, так вези!
Бык изо всех сил дергал повозку, но она, видимо, наскочила на камень, и колесо уже угрожающе трещало, грозя слететь с оси. Бык скосил на Конана полный тоски лиловый глаз и жалобно замычал, как бы прося о помощи.
– Эх, ты, дохлая скотина, тебя что, совсем не кормят? Но пешком по такому месиву я все равно не пойду, уж придется тебе довезти меня до места. А сейчас все же, Нергал меня побери, надо лезть в грязь!
Конан нехотя спустил с повозки ноги и осторожно погрузился в жижу, провалившись почти до колен. Внизу было полно мелких острых камней, и он в душе порадовался, что проклятый колдун не забросил его в это море грязи в одних штанах, а все-таки оставил на ногах крепкие сандалии.
Подойдя к колесу, он действительно нащупал ногой большой камень. Еще чудо, что ветхая повозка не развалилась на куски, налетев на такой валун. Недолго думая, Конан сунул руки в грязь и принялся раскачивать камень, пытаясь сдвинуть его с места. Пальцы скользили, не находя опоры. Наконец ему удалось крепко ухватить проклятый валун, от напряжения на спине и руках вздулись бугры мышц, и медленно, будто нехотя, камень, наконец, дрогнул и откатился в сторону, чуть не придавив киммерийцу ноги. Теперь повозка могла двигаться дальше, но Конан не торопился в нее залезать. Он налег на нее плечом и зычно крикнул:
– Гей, пошел! Вперед, заморыш!
Бык дернулся, повозка вздрогнула и покатилась. Некоторое время Конан шел рядом, разглядывая свои до плеч измазанные руки. Да что там руки! Грязь была на груди, на животе, на штанах. Он взял клок соломы и кое-как начал оттирать ее с рук. Бык, потихоньку волоча пустую повозку, внимательно посматривал на человека блестящим глазом. Когда Конан в сердцах хотел, было, швырнуть размазавшую грязь солому в чавкающую жижу, бык остановился и жалобно замычал. Конан, не понимая, глядел на животное, пока до него, наконец, не дошло.
– Тьфу ты, пропасть! Да ты же, бедняга, такой голодный, что и солому слопать готов! На, ешь, а то еще ноги протянешь, что тогда буду делать…
Он доставал из повозки слежавшуюся мокрую солому и, с усилием переставляя ноги в вязкой жиже, подносил ее к быку. Тот с жадностью пожирал ее так, как будто это была молодая весенняя травка. Вскоре на дне повозки не осталось ни клочка соломы, и Конану пришлось усесться прямо на голые доски.