Страница 66 из 122
– Фока и грота-галсы отдать! Бакштаги на марс! Грот-марса-булинь отдать! Прямо руль! На стопора! Фока-булинь отдай! Корабли завершают поворот. – Фока-шкоты! Кливер-шкоты вытянуть!
Вахта уже изрядно подустала. Но маневр окончен, и вахтенные лейтенанты скороговоркой выкрикивают последние команды:
– Паруса поправить! Наветренные брасы и топенан ты обтянуть! Булиня прихватить! Подвахтенные вниз!
– Подвахтенные вниз! – подхватывают с радостью десятки голосов. Измотанные матросы дружно скатываются по трапам в сырую духоту батарейных палуб, чтоб забыться там недолгим сном в ожидании следующей лавировки.
У мыса Фенистера разминулись с английской эскадрой под флагом контр-адмирала Гарви. Того самого, кто командовал в Трафальгаре «Виктори» и на чьих руках скончался Нельсон. Ныне Гарви блокировал французский порт Фероль. Гарви, сойдясь с Игнатьевым на голосовую связь, просил последние лондонские газеты.
– Мы здесь не знаем совершенно ничего! Не откажите в просьбе!
С «Сильного» перебросили пакет с газетами. Благодарные англичане долго махали руками. Чуть позже показалась еще одна большая эскадра. Эта уже была под флагом вице-адмирала лорда Коллингвуда и стерегла Кадикс, держа там взаперти десяток французских и испанских линкоров.
На каждом корабле в море, как известно, царит своя атмосфера. На «Рафаиле» атмосфера была самая доброжелательная и непринужденная. Стремясь сплотить офицеров (чтоб плавание не казалось утомительным), Лукин придумывал разные забавы. «Кают-компания приняла вид если не роскошной гостиной, то щеголеватой военной комнаты: стол сервируется хорошим стеклом, превосходною посудою и вдобавок – чистое не-мешанное вино; на стенах бронзовые гвозди, ковры на рундуках, словом, Англия преобразила кают-компанию. Забавная выдумка не класть шляп на стол, а вешать на гвозди, также неосторожность с трубкою и многие другие вещи, за неисполнение которых положен штраф, – и на штрафные-то деньги, с прибавкою с каждого, приняла наша каюта тот вид, что заметили офицеры, приезжающие с других кораблей. Любезный наш капитан участвовал в сей шутке и нарочно нарушал установленные правила, чтобы только заплатить больше штрафу. Между офицерами было сохранено вежливое и дружеское обращение. После сего можно ли было желать приятнее и веселее службы?» – вспоминал впоследствии лейтенант Павел Панафидин.
Много шуток и смеха вызывал пес Лукина – большой и добродушный ньюфаундленд. По команде, когда матросы разбирали свои койки ко сну, пес тоже прибегал на шкафут, безошибочно находил свою койку и нес в отведенное ему место, а затем также со всеми приносил ее обратно.
На подходе к Гибралтару Игнатьев подозвал сигнальной пушкой «Флору» к борту «Сильного». С линейного корабля на корвет перебрался дипломатический чиновник Свиньин.
– У меня письмо к британскому губернатору в Гибралтаре! – сказал он Кологривову.
– Есть! Поворачиваем на Гибралтар! Несколько часов спустя корвет бросил якорь в бухте Тарифа. Свиньин быстро передал отчеты и письма Игнатьева в Петербург, и «Флора» тут же снова устремилась в море догонять своих.
У африканских берегов отряд неожиданно попал в длительную штилевую полосу. Игнатьев нервничал, но ничего поделать не мог. Десять дней команды купались, ловили рыбу и устраивали шлюпочные гонки. Экономя солонину, капитан-командор велел перейти на свежую рыбу и солодовые сухари, а для поднятия духа пить ром и закупленную еще в Копенгагене французскую водку. Но вот кончился штиль, налетел шквал с градом, паруса наполнились ветром, и отряд продолжил свой путь в Адриатику.
Из письма Павла Панафидина другу в Россию: «В 10 часов налетел шквал, корабль нагнуло так, что, чтобы перейти, надобно было держаться за веревку; в эту минуту изорвало у нас грот-марсель, и чтобы его совершенпо не потерять, надобно было закрепить. Капитану показалось, что грот-марсовые оробели, и я был послан на грот-марс. Тебе нечего рассказывать, каково лазить по путен-вантам, но мне было так способно, что я шел, как по отлогой лестнице. К чести нашей команды и особенно грот-марсовых людей, я нашел их, работающих со всею смелостью отважных моряков. Только с подветренной шкаториной, закинутой на рей, не могли скоро сладить. Месяц был закрыт облаками, и со шканцев не видать было их работы, и хорошо, что капитан послал офицера: мое присутствие избавило грот-марсовых от наказания и, что еще лучше, – мнения худых матросов. Возвратясъ на шканцы, капитан был доволен моим исполнением, а я тем, что благополучно возвратился. Во все время моей службы я никогда не помню, чтобы так корабль был накренен. Утро открыло, что на многих кораблях изорваны были паруса, а на корабле «Скором» сломлена брам-стеньга».
Пока наверху боролись с ветром, внизу, в артиллерийских палубах, корабельные батюшки терпеливо разъясняли своей пастве пагубность мусульманской веры:
– Неверные величают Христа нашего простым пророком, а не Сыном Божьим! Своего ж Махмуда – посланцем Всевышнего, что есть уже само по себе богохульство величайшее!
На траверзе Сардинии над мачтами российских кораблей внезапно проследовала стая лебедей.
– На Египет зимовать подались! – решили моряки. Появление лебедей всеми было сочтено за доброе предзнаменование.
По ночам Средиземное море выглядит особо, как никакое другое. Разбуженные ветром волны отражают бледную луну. Разбегающаяся от форштевней пена светится расплавленным серебром. Ночной воздух освежающе прохладен и опьяняюще ароматен.
У Липарских островов отряд Игнатьева снова попал в штиль. Вновь замерли недвижимо линкоры, вновь обвисли тряпками их паруса. Вдали на горизонте курились дымом огнедышащие жерла Этны, Везувия и Стромболи.
Едва вытянулись вымпела, как капитан-командор повернул, как и было ему предписано, на Мессину. Однако возникла заминка: не оказалось на месте лоцманов для проводки Мессинским проливом. И вновь перед всей эскадрой проявился нетерпеливый и упрямый нрав командира «Рафаила». Прознав, что один из его корабельных лейтенантов, будучи стажером на английском флоте, уже однажды хаживал этим проливом, Лукин немедленно оповестил Игнатьева: имеется человек, способный провести эскадру. Игнатьев немедленно дал согласие – время-то дорого. Однако сам лейтенант, узнав о таком решении вопроса, пришел в ужас и наотрез отказался от столь опасного предложения.
– Что же это ты, голубчик, делал, на морях бывая? – обиженно поинтересовался Лукин у лейтенанта, узнав об отказе. – Тем настоящий моряк и отличается от пассажира, что не просто по морю катается, а делу учится и все нужное на будущее для себя примечает!
Наконец, лоцманы прибыли, и корабли взяли курс на Мессину. Пролив проходили с осторожностью.
– Здесь два спорных течения, и если вдруг заштилит, то вполне может снести на камни! – рассказывали лоцманы.
– Одно слово: Сцилла и Харибда! – говорили моряки. Несмотря на то, что отряд подошел к порту глубокой ночью, Игнатьев велел входить в мессинскую гавань немедленно, не дожидаясь утра, причем не бросая якорей посреди бухты, а швартуясь прямо у городской набережной. Маневр более чем рискованный! Но капитан-командор любил при случае шикануть, к тому же был полностью уверен в своих подчиненных:
– Мы пришли в Средиземное море, чтобы явить мощь России! А для этого должны использовать любую возможность. Мессинцы знают толк в морском деле, а потому сумеют по достоинству оценить наше мастерство!
Сверяя курс по отблескам местных маяков и брасопя паруса, линейные корабли один за другим входили в гавань. Вокруг них плескались оранжевые от апельсиновых корок волны. Спустя какой-то час все уже стояли в отведенных местах на якорях. Это был триумф морского искусства, который оценили все находившиеся в гавани! Единственным казусом уникальной мес-синской операции стал легкий навал «Рафаила» на один из стоявших на якоре купцов. Дело в том, что верный своей лихости Лукин влетел в Мессину на всех парусах.
Расчет Игнатьева оказался верен. Мастерством и умением русских мессинцы были потрясены. Немудрено, что после этого и прием, оказанный ими, был превосходен. Карантинным властям, собравшимся запретить нашим морякам из-за гуляющей по средиземноморским портам чумы сход на берег, капитан-командор заявил: