Страница 52 из 65
Осторожно, припадая к полу, словно бы охотясь, он побежал вверх по лестнице.
Кто-то, наверное, служанка, забыл плотно закрыть дверь — видна была полоска света. Кот просунул лапу в щель — она поддалась.
Теперь он находился в огромном освещенном холле. Бесконечный коридор шел через весь дом, и в него открывались двери по сторонам. Никого нет, ни малейших признаков жизни.
Припадая к полу он побежал дальше, принюхиваясь, прислушиваясь, еще не зная, что он должен делать. Из какой-то комнаты послышался смех, в кухне загремела посуда. Снова запахло едой, но неумолимая воля, управляющая его поступками, не позволяла ему остановиться — только вперед, еще одна лестница, покрытая толстым восточным ковром, на второй этаж этого чуждого ему дома, где обычно никаких бродячих котов не было и духу.
По невидимому и неслышимому сигналу он остановился. Теперь он находился в темном фойе на верхнем этаже. Какой-то звук заставил его скользнуть под комод. Он ждал новых указаний.
Когда судья вернулся домой, он услышал возбужденные голоса. Среди гомона собравшейся в салоне прислуги он различил голос жены. Он отвел ее в сторону и спросил, что случилось. Проклятый кот выцарапал садовнику глаз, объяснила она, волнуясь. Тот же самый, что напал утром на судью: он наверняка бешеный.
Садовник лежал на полу с повязкой на лице. Над беднягой склонился врач.
— Вряд ли он будет видеть этим глазом, — вздохнул доктор. — Боюсь, что ничем не смогу ему помочь…
Жена рассказала ему подробно, как развивались события. Выполняя распоряжение судьи, садовник поставил силки с приманкой, но кот не обратил на нее никакого внимания. Тогда он попытался выгнать его из сада, но животное не слушалось. Вся прислуга включилась в охоту на кота, даже она сама, но упрямый зверь обманывал их раз за разом, прячась то в кустах, то на деревьях, то где-либо еще. Наконец, садовник принес дробовик. Два часа он лежал на крыше, ожидая, когда же кот соизволит появиться вновь. Он даже сделал два выстрела, но не попал. Кот, зашипев, исчез в лесу, граничившем с их участком. Все возвратились к своим занятиям, надеясь, что на этот-то раз он испугался.
Но когда их дочки-подростки вышли в сад после обеда, кот вновь был там. На этот раз он был настолько раздражен, что из пасти шла пена, «прямо, как у собаки», как выразилась жена. Он бросился на девочек, и они еле успели скрыться в доме, одна поцарапала колено, а младшая, Мария, подвернула ногу и к тому же потеряла серебряный брелок. И снова садовник вышел с ружьем, но кот словно догадывался о его намерениях — он словно под землю провалился. Часом позже, рассказала жена, он появился опять, но теперь уже в доме! Никто не может объяснить, как он туда попал. Что-то есть жутковатое в этом звере, он словно умеет становиться невидимым.
Раздраженный этим интермеццо, испортившим ему день, судья последовал за женой наверх.
В курительной комнате был чудовищный беспорядок, на полу валялись осколки стекла и фарфора, некоторые картины были порваны, два кресла перевернуты. На ковре кровавые пятна. Комната напоминала поле битвы.
Зверя обнаружила одна из служанок, пояснила жена. Она пошла наверх взять обеденную скатерть, и увидела, что кот нахально уселся на книжную полку. Когда он зашипел на нее, перепуганная девушка побежала за садовником, и тот, вооружившись палкой, поднялся в курительную.
Дойдя до этой части повествования, Розалинда начала тихо всхлипывать. Кот словно сошел с ума, он выгибал спину и шипел так, что брызгала слюна. Садовник начал гоняться за ним по комнате, перевернутая мебель и разбитая посуда — результат этой погони. Когда он загнал кота в угол, тот внезапно гигантским, почти неестественным прыжком бросился на него и выцарапал глаз. Садовник осел на пол, крича, что ничего не видит. Кот в суматохе исчез.
— Где он теперь? — спросил судья. — Где-то в доме, — ответила жена. — Служанка слышала, как он возится на чердаке, но подняться не решилась, зверь совершенно безумен.
Они спустились в салон. Прислуга вернулась к работе. Садовник сидел теперь на стуле, врач щупал у него пульс. Судья спросил, где ружье — там, где и всегда, в сарае для садового инвентаря.
Через несколько мгновений судья был на чердаке. Слабый свет из чердачных окошек позволял ему кое-как ориентироваться в темноте. Тем не менее он все же споткнулся о старый дорожный сундук и громко выругался, ударившись рукой о потолочную балку. Исцарапанная рука снова заболела, и он вздрогнул, вспомнив о словах жены — у кота могло быть бешенство.
Все было тихо. До него доносились только приглушенные голоса снизу — начали накрывать к ужину. Кот, наверное, уже удрал, подумал он. Надо будет завтра вызвать егеря.
Несколько мгновений он постоял с закрытыми глазами, представляя себе, как он будет развлекаться с девочкой-служанкой. Она не будет протестовать, что бы он с ней ни делал — слишком молода, слишком напугана и беспомощна. Он мог бы даже убить ее.
Он уже был готов вернуться, как вдруг услышал какие-то звуки на крыше. Один из люков был приоткрыт, под ним стояла лестница.
Он вылез на крышу, чувствуя какое-то странное головокружение. Под ним простирался город, церковь Святой Марии, ратуша с ее шпилем, Артусхофф, Ланге Гассе и Лангер Маркт. Игрушечные корабли в гавани. Вдали поблескивала Висла и море.
И вдруг он услышал в себе голоса: голос утопленной им когда-то десятилетней девочки, хрип проститутки, которой он отрезал грудь в борделе в Кенигсберге, голос девочки, много лет назад бросившейся на него с ножом в гостинице в Данциге. Потом он услышал смех, истерический смех, шипение безумного кота и мучительное бормотание аббата, когда его тащили на эшафот.
Не схожу ли я с ума, подумал он.
На коньке крыши он увидел кота.
Тот стоял на двух ногах, как человек, и смеялся ему в лицо совершенно человеческим смехом, даже уголки пасти были приподняты. Теперь он слышал его совершенно ясно, кот говорил странным, пугающе беззвучным голосом. Подойди поближе, я же совсем рядом, сказал кот, подойди поближе. Судью сотрясал необъяснимый озноб. Я сошел с ума, подумал он, вот так, сразу, в одну секунду, сошел с ума.
Но что-то тянуло его вперед; это кот, подумал он, кот заставляет меня идти по мокрой от дождя крыше.
В саду, метров пятнадцать под собой, он увидел жену. Она крикнула ему, чтобы он был поосторожнее, но голос звал его дальше; вернее, не голос, а голоса, сотни голосов, они словно соединились в хор в его душе, и эти голоса звали его вперед, вперед, любою ценой — вперед. Это было невыносимо, голоса не умолкали ни на мгновение, они толкали его все дальше, к коньку крыши, где на задних лапах стоял кот и улыбался ему — улыбался совершенно человеческой саркастической улыбкой.
Внезапно он ощутил сильнейший зуд в своем изуродованном мужском органе. Он никогда не испытывал ничего подобного — словно бы тысячи блох кусали его в промежность, зуд было совершенно невыносимым, он никогда не думал, что такое возможно.
Его жена, почтенная Розалинда фон Кизинген, с ужасом следила из своего партера в саду, как он балансирует на крыше. Позже она вспоминала, что он двигался, словно в воде, движения его были неестественно медленными, и когда он упал, то падал тоже немыслимо медленно, широкой плавной дугой, прямо на выложенную камнями площадку.
С точки зрения кота все выглядело по-иному. Он видел перед собой неуклюжее животное, пытающееся скрыться от истинного или воображаемого преследователя. В глазах у этого животного застыл ужас жертвы… Но более всего он был удивлен своей собственной позой — с чего бы ему стоять на задних лапах и ухмыляться до отвращения человеческой ухмылкой?