Страница 26 из 65
Он перевернул страницу. Теперь на рисунке была иная конструкция — какой-то цилиндр с крыльями.
— Господь сотворил только четыре создания, наделенные даром полета: ангелы, птицы, летучие мыши и насекомые. И в тот самый час, когда человек воплотит свои извращенные фантазии о летательных аппаратах, нам придет конец — это будет последним бунтом против плана Творца, и он опустошит землю.
— Неужели это возможно — сконструировать такие машины? — спросил Шустер, рассматривая чертежи, являющиеся, по сути, прообразами летающих машин двадцатого века.
— Теоретически — да. И гляньте вот сюда — еще машины; что, как не силы тьмы, может вдохновить человека на такое?
Риверо перевернул страницу — гравюра изображала какой-то прибор с поршнями и трубами, из клапанов валил густой дым, как из небольшого вулкана.
— Паровая машина, естественно, — сказал он. — Техника была известна еще в античные времена, но греков больше интересовала философия, а не инженерное искусство. Англичане начали массовое их изготовление — впрочем, вам это известно.
Они перешагнули порог следующей комнаты, немного поменьше. Тут не было полок, только дубовые шкафы с железными запорами. Шустер догадался, что здесь хранились самые опасные книги, и, пока Риверо отпирал шкаф, он успел заметить длинный ряд черных сатанинских библий, пронумерованных римскими цифрами.
Кардинал, бормоча что-то про себя, вытащил большой фолиант и сдул пыль с кожаного переплета.
— Очень полезная книга, — сказал он, — если она в хороших руках.
На пожелтевшем титульном листе Шустер прочитал название: «Spiritus succuba et incuba».
— Здесь показаны плоды дьявольского конкубината, — проворчал Риверо, — а также описание различных уродств. Вот гляньте: Авиньон, понтификат Бенедикта XII!
На гравюре был изображен мальчик с рогом посередине лба.
— Известный случай. Мать — падшая монахиня, отец — инкуб.
Шустер лихорадочно пытался вспомнить курс демонологии, пройденный им незадолго до отплытия в Новый Свет: сукуба — женщина-демон, сексуальный партнер смертного мужчины, инкуб — демон, сожительствующий с земной женщиной.
Говорили, что сперма их холодна, как лед; плоды этих противоестественных отношений между демоном и человеком обычно не выживали — их съедали, как утверждают, во время оргий или черной мессы.
Он не удержался от смеха.
— Если верить всему, что человек нафантазировал под влиянием собственных ночных кошмаров, в этом мире было бы невозможно жить.
— Почему вы так уверены, дорогой брат?
— Кто же может поверить в такое? — Шустер указал на следующую гравюру, изображающую мальчика с поросячьим хвостом и головой демона, растущей из живота. — И эти создания должны представлять из себя плоды дьявольского конкубината? Фантазии, рожденные в больной душе.
— А как еще вы можете объяснить уродство мальчика?
— Так вы считаете, он появился на свет во время черной мессы? Под потрескивание семи черных свечей, сделанных из жира новорожденных младенцев? Он, конечно, родился уродом, но вовсе не в наказание за свои врожденные грехи, и не потому, что мать пустила инкуба в спальню, — нет, он родился таким, потому что этого захотел Господь, чьи пути, как известно, неисповедимы.
Риверо провел языком по наружной поверхности зубов.
— Вы говорите таким тоном, Шустер, что можно подумать, вы забыли, кто из нас начальник, а кто — подчиненный… А вот, поглядите! Очень любопытно.
На гравюре был изображен взрослый урод, и его уродство разительно напоминало Эркюля Барфусса: покрытая шерстью спина, шишки на черепе, раздвоенный язык, волчья пасть.
— Этого человека звали Сильвестр да Коста. Он жил в Лиссабоне в шестнадцатом веке. Странно, но ему тоже приписывали определенные дарования. Он был глухонемой, но все утверждали, что он ясновидящий. Инквизиция освидетельствовала его, признала виновным в колдовстве. Его казнили на аутодафе в Бургосе.
Кардинал рассматривал гравюру с такой брезгливостью, что Шустер вздрогнул.
— Надеюсь, в нашем случае ничего такого не произойдет, — сказал он.
Кардинал захлопнул фолиант.
— Конечно же, нет. Я просто хочу подчеркнуть вам серьезность положения. Далеко не все функционеры ордена просвещены так же, как я или вы, и вам не следует питать руссоистских иллюзий по поводу их методов.
— Разрешите сказать, ваше преосвященство, — Шустер искал слова. — Я, как и вы, стою, разумеется, на той же единственно верной позиции в отношении наших извечных врагов. У нас есть все основания высоко оценить работу Венского конгресса. Я не сторонник ни вольных каменщиков, ни якобинцев, но нельзя же отрицать, что мы живем в иное время. Паровые машины появились, чтобы остаться, и если я верно чувствую тенденции развития общества, современные открытия и изобретения принесут пользу и нам тоже. Не все, что происходило в темные годы человечества, есть зло. В просвещении есть силы, работающие на благо людей; новые науки, исследования, техника…
Кардинал Риверо посмотрел на него странным взглядом.
— Ценю вашу откровенность, — сказал он. — Но на пользу нам пойдет паровая машина или нет, не вам судить. Пусть другие сделают свои заключения. И вы не для этого приехали в Рим. Я хочу, чтобы мальчик явился в мою контору завтра утром. У нас есть эксперты в этих вопросах. Освидетельствование будет исчерпывающим, так что никаких неясностей остаться не должно. Мы должны раз и навсегда решить, откуда взялись все его так называемые дарования.
Кардинал показал на выход.
— Кстати, я и в самом деле думаю, что вам стоит подумать над предложением из Гранады. Мальчик в хороших руках, и, как только мы с ним закончим, мы позаботимся о нем — поместим в один из наших монастырей. Какая-то от него должна быть польза. Послушайтесь моего совета и садитесь на корабль в Малагу. Вы нужны Испании.
Шустер покинул собрание запрещенных книг в подавленном настроении. Хотя кардинал и пытался смягчить опасения своего брата по ордену, ему это не слишком удалось. Шустер отклонил приглашение отужинать с епископом, оправдавшись тем, что ему нужно написать несколько писем до вечерней молитвы, и покинул кардинала на Виа Консиляцьоне, в тени собора Святого Петра, дав ему слово явиться наутро с мальчиком в оговоренное время.
В зеркале, занимающем почти всю короткую стену комнаты для освидетельствований, в том самом, к которому в прежние времена экзорсисты[16] подводили подозреваемых в колдовстве, дабы убедиться, что отражение их многократно, в этом зеркале комната казалась больше, чем была на самом деле.
Здесь было только одно окно, закрытое на спаниоль.[17] На стенах висели изображения Богоматери, одна из картин представляла Лойолу в тот самый момент, когда ему было откровение — на проселке под Ла Сторта. Еще был крест, когда-то принадлежавший мальтийскому ордену.
В углу стоял лабораторный стол с различными инструментами, в середине комнаты царили клавикорды, чуть подальше — странный стул, напоминавший парикмахерское кресло.
Кроме Эркюля и Юлиана Шустера, присутствовали только кардинал и еще некий инквизитор, Себастьян дель Моро.
Это был лысоватый господин в платье доминиканского ордена и в пенсне, придававшем ему ученый вид. Замысловатый обряд, за который он отвечал, входил в давным-давно разработанный план, и должен был быть проведен в полном соответствии с намеченной Мартином дель Рио руководящей линией, позволяющей определить, находится испытуемый в связи с дьяволом или нет.
— Уродец недоразвит? — спросил он, обернувшись к Шустеру.
— Его умственное развитие совершенно нормально, если, конечно, глухоту не считать признаком идиотии.
Дель Моро не обратил внимания на ироническую интонацию Шустера и из кожаной сумки, той самой, что он нес с собой, когда почти беззвучно, окруженный некоей аурой таинственности, появился в комнате через заднюю дверь, — из этой сумки он достал книгу для записей и угольный карандаш, тут же наслюнив его необычайно розовым языком.
16
Экзорсист — специалист по изгнанию злых духов.
17
Спаниоль — особый замок на окне или двери (обычно на балконной), представляющий из себя поворачивающуюся вокруг длинной оси вертикальную рейку с крючками на обеих концах.