Страница 24 из 30
ГЛАВА 39
Владимирильич Лермонтов не любил терять время даром. Если у него не было какого-нибудь серьёзного занятия, он всегда его находил: растлевал молодёжь, изучал труды по теории хаоса или занимался физкультурой.
Увы, в данный момент вокруг никого не было, а труды по теории хаоса он обычно и вовсе не выносил из дома. Зато из стены торчали два металлических крюка, очень удобных для упражнений.
На этот раз Лермонтов твёрдо решил побить все свои рекорды и подтянуться сто раз. Он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы явить миру мощь стальных мышц воина Хаоса. После такого подвига взрыв бомбы становился всего лишь формальностью, хотя и совершенно необходимой.
Первые пятьдесят подтягиваний прошли как обычно, но потом Владимирильич начал уставать. Более того, ему стало казаться, что он слышит какой-то голос — причём не где-нибудь, а в голове.
Как типичный безумец, Лермонтов дорожил своим умом. Поэтому он встревожился — но вовремя вспомнил, что находится в музее современного искусства, где неподготовленному человеку немудрено и свихнуться, так что лёгкая галлюцинация свидетельствует скорее о психическом здоровье.
К сожалению, галлюцинация была неинтересной. Голос бубнил что-то по-немецки, время от времени вставляя "fucking shit" или ещё что покрепче. Владимирильичу это надоело.
— Do sviazy, vperred, comrade, — поприветствовал он галлюцинацию, подтягиваясь шестидесятый раз.
— Это что ещё за Arsch mit Ohren? — невежливо отозвалась галлюцинация. — Что ты такое?
— Я воин Хаоса, — представился Лермонтов, тужась.
— А почему у тебя чёрная рожа и белые руки? — продолжал голос.
— Краска слезает, — процедил сквозь зубы Владимирильич: очередное подтягивание далось ему с трудом.
— Какой-то ты fragwürdiges Braunarsch, — процедила галлюцинация. — Что ты здесь делаешь?
— Упражняюсь, — выдохнул Лермонтов.
— Это-то я вижу, — недовольно пробурчала галлюцинация. — Я спрашиваю, почему и зачем ты находишься именно в этом месте именно в это время?
Владимирильич решил, что с галлюцинацией можно быть откровенным.
— Собираюсь взорвать атомную бомбу, — выдавил он из себя на выдохе, потом глубоко вдохнул, напружинил мышцы и снова потащил своё массивное тело вверх.
— Любопытно, — удивилась галлюцинация. — А, ты, наверное, помощник моего носителя. Ну, тогда ты зря стараешься. Видишь ли, бомбу взорву я.
— В бомбе… таймер… не включён, — оскалив зубы, Лермонтов выжался семьдесят седьмой раз. Обычно в этот момент к нему приходило второе дыхание, но галлюцинация мешала сосредоточиться на скрытых резервах организма.
— Сейчас я как раз его включу, — самодовольно сообщил голос. — Но мне нужно сконцентрировать внимание. Манипулировать электронными схемами на таком расстоянии трудновато даже с моими способностями. И ещё ты меня отвлекаешь своим дёрганьем. Может, убить тебя? Хотя ты и так умрёшь, как и все люди в этом городе.
Лермонтов ничего не ответил: наступил самый ответственный момент, когда силы, казалось бы, уже на исходе, а до результата ещё далеко.
— Мне нравится твоё хладнокровие, — признал голос. — Ты только что понял, что не успеешь спастись, и всё-таки продолжаешь свои дурацкие упражнения. В этом есть нечто достойное. Чем бы тебя вознаградить? Пожалуй, я дам тебе закончить.
Владимирильич кивнул. Говорить он не мог, все силы были сосредоточены в стальных мышцах рук, судорожно сжигающих остатки аденозинтрифосфата.
— А пока я расскажу, что будет дальше, — продолжал голос. — Сначала — вспышка и мощный поток радиации. Все, кто находится здесь, а также поблизости, умрут. В том числе и мой носитель, который мне изрядно надоел. Но мои собственные клетки от радиации только крепчают. Тогда я овладею остатками его тела и сожру его — как бифштекс. Он, кстати, будет изрядно подрумяненным. Потом я выберусь из его тела и начну пожирать трупы. Мои клетки усвоят всё. Когда я вырасту до размеров тираннозавра, я начну размножаться. Я создам множество мутантов и уродов, целую армию, и она под моим гениальным руководством захватит, наконец, эту маленькую планету.
— То есть… вы погрузите Землю… в Хаос? — уточнил Лермонтов, делая крохотную передышку перед очередным усилием.
— Ну, у нас это было принято называть Порядком, — усмехнулся голос, — но с обывательской точки зрения это будет безумный мир неограниченного насилия.
— Тогда отлично, — Владимирильич оскалился. Руки его блестели от пота, нестойкая чёрная краска пошла пятнами, марая рубашку.
— Кстати, — заметил голос, — для того, чтобы размножиться, мне понадобятся чьи-нибудь гены, кроме моих собственных. Мне хочется расплодить себе подобных, но не идентичных: я должен остаться единственным и неповторимым. Хочешь стать родителем моих детей?
— Отцом или матерью? — прохрипел Лермонтов, выжимая из мышц последнее.
— Гм… — голос задумался. — Вообще-то не знаю, как получится. Когда ты испаришься, радиационная волна перенесёт код твоей ДНК, а я её впитаю. Это похоже на оплодотворение. Ну, будем считать тебя отцом. Ты доволен?
Лермонтов попытался было ответить, но не смог — он вышел на последний десяток, сил почти не оставалось.
— Ладно, будем считать, что договорились, — сказал голос. — Ну, давай, парень, поднажми. Ох как рванёт. Люблю такие дни!
В этот момент в дверном проёме появился Рой Уисли. В правой руке он держал пистолет, левая была спрятана за спину.
— Ещё один спаситель мира явился, — усмехнулся голос. — Scher dich weg, haessliche Wichser!
— Эй, ты, дерьмо! Сейчас я пристрелю этого типа, — сказал Рой, поднимая пистолет и наводя его на Лермонтова. — А потом разберу на кусочки твою проклятую бомбу.
— Ты поздно спохватился, — в голосе прозвучала жестокая ирония. — Бомба взорвётся прямо сейчас. Ты умрёшь храбро, тихо и бесславно. Впрочем, если предпочитаешь помучиться — получи своё. Не захотел чистой смерти — сдохнешь с обгаженными штанами, Muttersoenchen…
Пока голос выговаривал это длинное, и, судя по всему, нетолерантное слово, Рой стремительным движением выбросил вперёд левую руку. В ней сверкнуло зеркало.
В тот же миг Владимирильич Лермонтов издал победный рык — он подтянулся последний, сотый раз — и мешком свалился на пол.
ГЛАВА 40
Уисли лежала на краю пропасти. Чёрная скала спускалась во тьму, тёмную и зловещую — но в этой тьме таилось нечто столь ужасное, что одна мысль об этом лишала воли и сил. Поэтому Люси старалась об этом не думать.
Она попыталась поднять голову и посмотреть на небо, но какая-то сила прижала её к земле.
— Не смотри туда. Здесь нет неба, — прошелестел голос ангела, тихий и печальный.
— Где я? — спросила Люси. — Что я тут делаю и как мне вернуться обратно?
— Мы, собственно, в аду, — сказал ангел чуть погромче. — Через мгновение бомба взорвётся и ты останешься здесь навсегда. Впрочем, не ты одна. Сейчас сюда отправится очень много людей. Ничего, на дне хватит места всем. И я тоже. В конце концов, я не выполнил задания, так что не заслуживаю снисхождения.
— Если всё так плохо, может быть, ты мне хотя бы теперь объяснишь, во что я ввязалась? — огрызнулась Уисли, пытаясь перевернуться на спину.
— Тогда не вертись, — сказал ангел. — Как только ты поднимешь голову и увидишь то, что тут наверху вместо неба — время снова пойдёт, бомба взорвётся, и у нас уже не будет возможности поговорить спокойно.
— А что тут наверху? — на всякий случай уточнила Уисли.
— То же, что и на дне пропасти. К сожалению, ты это очень скоро узнаешь, — вздохнул ангел. — А ведь мы чуть не победили его.
— Кого, чёрт подери? Что это за проблемный тип, с которым все так носятся? — Лиси чуть не заплакала, но взяла себя в руки.
— Ну, если это на что-то влияет, слушай, — вздохнул ангел. — Когда-то он был человеком. Его звали Адольф Гитлер.
— Гитлер? — попыталась вспомнить Люси недавно просмотренный телесериал. — Хм, а ведь, кажется, он был антисемитом! В таком случае его надо уничтожить.