Страница 49 из 83
— Прекрасно, — откликнулся, переварив эту новость, Леопольд Леопольдович. Глаза у него совсем окосели, и голос пошёл в нос. — Мы просто договоримся с наследниками и купим весь его хлам за 10–15 долларов. Вы ведь не откажетесь помочь мне в этом благородном деле?
— Разумеется, мой милый. Но прежде я должен сговориться с моим новым начальством.
— О, это уладим, это я беру на себя, — важно заявил Леопольд Леопольдович. — В каком амплуа Вы собираетесь здесь выступить?
— Боюсь, что ваших связей и личного обаяния не хватит. Область моего применения секретная, может быть, сверхсекретная. Меня пригласили для разборки обнаруженной документации…
— А, знаю… Тут были кое-какие архивы главного разведуправлепия… Да, это большие секреты, не спорю. Но вскоре Вы узнаете ещё и о больших секретах… Я лично хорошо знаком с двумя боссами, которые управляют всем процессом… Между прочим, они меня высоко ценят как первого стратега долголетия в новом глобальном обществе… «Какаем чаще!» — с их согласия я провёл такую акцию в городе уже дважды. И знаете, кто больше всех оценил мои усилия?.. Американцы, короче, те, кто их здесь представляет. Культурный, цивилизованный народ! Они приучены к тому, чтобы тотчас принять любую новую рекламу!.. Вчера исправно чистили зубы толчёным песком, сегодня по часам ходят в уборную…
Так началась новая глава моей жизни. Совершенно неожиданно я получил весьма выгодный плацдарм и только сомневался, нет ли тут хитрой игры…
Все формальности по приёму на работу были завершены очень быстро, и в тот же день мне бегло показали архив, предложив срочно составить примерный план описи его разделов, расчёт в людях и технических средствах, чтобы возможно было без промедления приступить к приведению всех материалов в систему.
— Мы тут сотрудничаем с нашими новыми западными друзьями. Очень щепетильные люди. Они не требуют больше того, что мы им даём, но просят соответствующей сервировки, — сказал мне мой новый шеф Соломон Янкелевич Бурчиладзе.
— Не совсем понял, уточните.
— Они могут обрабатывать только приведённые в систему материалы. Они ведь уже давно работают с компьютерной техникой. У них уже существенно иные мозги.
— А, понимаю, я вспомнил Леопольда Леопольдовича и его теорию, понравившуюся американцам. — Они не пользуются туалетом, пока нет соответствующей бумаги.
— Совершенно верно! — просиял Бурчиладзе. — Вы очень точно угадали мою мысль. Что, у Вас есть опыт общения с американцами?..
Это была ответственная, но в высшей степени неблагодарная работа, хотя я хорошо знал, как к ней подступиться.
Я исходил из того, что мне пока не доверяют и потребуется немалое время, прежде чем я сумею войти в доверие своих непосредственных начальников.
«Теперь Америка будет обобрана так же, как и СССР, разве это сложно понять?.. Неужели мы примем полную капитуляцию? Неужели ничего не противопоставим? — постоянно сверлила мысль. И я знал, что что-нибудь придумаю — такое, что убережёт наши главные секреты. — В конце концов, можно подумать и о пожаре…»
Четыре человека плотно пасли меня. Я оставался под контролем даже в доме полковника. Так что моей основной задачей на первом этапе было — разработать тактику поведения и строго придерживаться её.
Я никому не был должен, это так. Вожди и государство, которым я давал присягу, ушли в небытие. Но оставалась честь, оставалась совесть, оставался профессиональный долг и чувство личного оскорбления: каждый из нас, кто честно работал в КГБ (увы, таких было, как выяснилось, не особенно много), внутренне давно был подготовлен к тому, чтобы молча исполнить долг и принять безвестную смерть.
Но — нужны были веские обстоятельства. И я решил играть роль лояльного к новой власти, но достаточно занудливого человека, намерившегося взять свой куш. Через две недели напряжённейшей работы (по 16 часов ежедневно), когда мои соглядатаи не только преисполнились ко мне уважения, но и возненавидели как ревностного служаку, я написал рапорт своему непосредственному шефу, в прошлом, как выяснилось, заурядному стукачу на одном из ленинградских оборонных заводов.
Стукач, не справляясь с каскадом информации, требовавшей точной оценки (понятно, что он должен был прежде всего думать о собственной шкуре), принял именно то решение, к которому я его подталкивал: вызвал меня на личную беседу.
Беседа проходила в шикарном кабинете громоздкого здания, утопленного в скалы на десятки метров, веранда под тентом с видом на море, кипарисы, с которых, не умолкая, стрекотали цикады.
— Кофе, чай, прохладительные напитки, фрукты?
— Нет-нет, — сухо сказал я, — ничто не должно вредить важной деловой беседе.
— Пожалуй, — согласился он, указав мне кресло из плетёной лозы. — Я внимательно прочёл ваш рапорт, но хотел бы уточнить кое-какие детали.
— Рапорт, — это служебный документ, который ставит самые необходимые технические вопросы. Но у меня есть и другие вопросы.
— Разумеется, — наедине шеф не скрывал, что он пока ещё не достаточно профессионален. — Я даже и предложил бы начать с общих вопросов, разрешив которые, нам будет проще разрешить и частные.
Мысль была заёмной, но справедливой, и я не упустил возможности сделать тонкий, но убедительный комплимент.
— Я со всей серьёзностью отношусь к контракту и не сомневаюсь, что со временем получу Ваше благорасположение. Меня совершенно не интересует жизнь и события в этом закрытом городке, передо мной поставлена задача, и я постоянно думаю о том, как эффективнее её решить… Возможно, мне потребуется командировка в Москву. Есть три-четыре технических работника, способные оказать нам незаменимую помощь. Естественно, решать об их приёме на работу придётся вам. Второе, краем уха я слышал, что приехавшие в этот город уже не могут по желанию выбраться из него. Я понимаю мотивы и всё остальное, но полагаю, что имею некоторое право на игру открытыми картами. Если отъезд воспрещён, я готов пригласить сюда жену и младшую дочь. И в-третьих, мне кажется, что моя работа не может быть шаблонизирована. Соприкосновение с тайнами, многие из которых, вероятно, не будут обнародованы никогда, потребует точных знаний о действительной политике нынешнего руководства России. Что мы отдаём, что мы ещё придержим… Мы же не автоматы, шеф, а прежний опыт уже не гарантирует успеха… Вот три принципиальных вопроса. Всё остальное — технические сложности, которые я берусь преодолеть, как условлено…
Шеф не ответил на поставленные вопросы. Собственно, я и рассчитывал именно на это, зная, что его беспомощность может означать для меня необходимую льготу. И льгота была получена.
— Россия решает новые задачи не в одиночестве и, стало быть, имеет пределы своей воле… Я согласен с постановкой всех проблем и обещаю Вам, что в самом кратком времени дам необходимые разъяснения… Вы проявили излишнюю скромность, не коснувшись оплаты ваших и впрямь неординарных усилий… Но мне кажется, вы допускаете досадный промах: сколько бы Вы ни оставались в этом городе, Вы не только осуществляете контракт, но и живёте обычной жизнью, которая тоже лимитирована, как всё остальное. Не следует чураться знакомств и прочих радостей или огорчений общения…
Я не получил ответа на принципиальные вопросы. Более того, оттяжка как бы свидетельствовала о том, что меня ожидают отрицательные ответы. Зато я получил санкцию на инициативу. Отныне те, кто отслеживал каждый мой шаг, обязаны были знать, что я получил санкцию на любые контакты, это развязывало мне руки. Я был убеждён, что рано или поздно разнюхаю что-либо такое, что поможет вернуть стране её подлинные национальные интересы. Возможно, это было наивно, но без этой наивности не имело цены всё остальное.
Вечером того же дня я пригласил полковника на чай. Мурзин явился в своём дурацком колпаке и пижаме и явно тяготился чаем, прямо говоря, что чай не соединяет собеседников так, как вино. Тем не менее, он с удовольствием ел и пил, попросив разрешения отложить пару бутербродов для угощения внука.