Страница 26 из 83
Сначала человек что-то приобретает, потом от всего отказывается — это его удел…
Неожиданно Сталин увидел Ольгу Николаевну, миловидную девушку, которая убирала на его любимой южной даче. Сколько в ней было достоинства и искренней заботы!..
Он ехал из аэропорта. В стороне, на обочине дороги, понуро стояли у дымящейся кучи асфальта женщины в белых платках. Возле них лаял, как пёс, какой-то местный чин. Чёрная шапка волос, усы, повадки человека, никогда не нюхавшего пороха.
Сталина возмутила эта показуха, он велел остановиться, вышел из машины — к полному неудовольствию охраны, привыкшей к тому, что он редко вмешивался в её работу. Спросил этого человека:
— Кто Вас сюда послал и почему вы кричите на женщин, выполняющих неженскую работу?
Генерал, сопровождавший его, принялся что-то объяснять. Но Сталин остановил его движением руки. Он был рассержен.
— Этого бескультурного человека определить чернорабочим в дорожно-строительный отряд на шесть месяцев!.. И его непосредственного руководителя тоже!..
Молодые женщины, держа перед собой лопаты, смотрели во все глаза — русские, обветренные лица. Он прочитывал судьбу каждой и, чтобы убедиться, спросил крайнюю, тоненькую, светловолосую с печальными глазами.
— Откуда?
— Из Белоруссии, Иосиф Виссарионович, — ответила она почти шёпотом. — Всех поубивала судьба, одна осталась. И эти, — она показала рукой на остальных женщин, — такая же обездоленность: ни матки, ни татки, ни тётки, ни дядьки…
— Почему местные люди не соглашаются ворочать асфальт? — спросил Сталин, ни к кому не обращаясь, но зная, что кто-то помечает в блокноте его слова. — Дать выговор здешнему начальству, а всех этих женщин определить на работу в наш пансионат!..
Так в его комнатах оказалась Оля, заботливая Ольга Николаевна. Он и не знал об этом, пока не пропала его трубка и не возникла надобность в разбирательстве. А он помнил, что вечером оставил трубку на краю стола…
Оля бы его искала, она бы его нашла, она бы ни перед чем не остановилась. Она верила в него, как в бога, а он был всего лишь человеком, смело взявшим на себя ответственность за судьбы более слабых…
Он умирал от яда, который ему впрыснула негодница, явившаяся вместе с Берией и всей толпой этой высокопоставленной мрази, она была в докторском белом халате, сквозь вырез которого виднелся военный китель. Возможно, она даже не подозревала, что за гадость ей дали вместе со шприцем…
Парализованный, он всё ещё временами приходил в сознание, и тогда чудился ему страшный сон. Вот будто летел он в каком-то гигантском пространстве, по сравнению с которым и Млечный Путь был малой величиной, а перед ним простирался огненный кратер Солнца или иной космической единицы, поддерживающей в себе пульсацию энергии за счёт расщепления и синтеза вещества.
Жара он почти не чувствовал, но видел, будто через специальные очки, вращение чудовищной раскалённой массы с немыслимыми температурами и гигантским давлением.
И вот будто впереди него тёмным силуэтом двигалась планета Земля, она неудержимо падала в океан огня и непрерывных взрывов.
Он знал, что люди на Земле ещё живы, ещё поделены на бессмысленные шайки, возглавляемые бездарными негодяями, присвоившими себе пышные титулы, и толпы столь же невежественных и примитивных тварей, невменяемых, голодных, неухоженных, бездомных, ничего по сути не способных сказать о себе, кроме жалкого мифа о том, что они дети всемогущего Бога и виновны перед ним за какие-то прегрешения. Они, конечно, давно догадывались, что всё это гнусный обман, но боялись полной пустоты в душах ещё сильнее, чем этого обмана, всё же как-то утешавшего жалобными песнопениями, общими праздниками, общими постами, торжественными крестными ходами, покаяниями, молитвами и хождением на богослужение. Это придавало смысл никчёмному копошению, которое они называли повседневностью. Всегда легче, если кто-то выше нас и сочувствует нам. Хотя бы формально…
Обозревая враз всю эту убогость, всё это неисчислимое горе, весь этот слежавшийся, гнилой мрак, разбросанный по клочьям индивидуальных судеб, он обозревал ещё и другое: как бы видел одновременно судорожную и жестокую предысторию всех этих случайных событий, никому, в сущности, не нужных и никому, в сущности, не интересных, кроме тех, кого они губили, но не тотчас, давая возможность удивиться и отчаяться…
В непрерывном гуле взрывов клокотала чёрно-красная и бело-серая лава. В ней не было ни металлов, ни каменных пород, ни воды, ни серебра, ни скелетов, ни сердец, ни мягкой плоти — всё перемешивалось со скоростью света в гигантской воронке вещества, зародившегося по законам, о которых никто не мог определённо догадываться и никто не мог знать наверняка.
Если бы кто-то сказал, что это всегда существовало, он был бы неправ. Если бы кто-то сказал, что это только-только народилось, он тоже бы солгал. Понятия конечного и бесконечного, временного и постоянного тут совершенно не годились, это были условности ничтожных, но разросшихся микробов как иной ипостаси все того же огня, призванного пожирать всякую остановившуюся и внешне успокоившуюся на миг материю.
«Мы никогда не знали о том, что всякий покой держится только на смерти, оттого он так притягателен…»
Он представлял себе, как остывающая лава начинает делиться и образовывать субстанции, как появляются элементы, газы и жидкости. Как время и случай дают начало иным формам жизни материи, которых много, очень много, бесконечно много…
И вот уже по краю тёплых озёр, над которыми шелестели фиолетовые пальмы, ползали ещё слепые существа, способные делиться на части, и каждая из частей что-то пожирала и что-то выделяла, и механизм воспроизводил себя постоянно или вдруг переходил на иные электронные уровни и давал начало иным существам, божественность, для которой излишни любые придуманные боги: все причины и все следствия заключены в эти комочки материи, которые могут лежать на земле в виде мха и грибов, но принадлежат одновременно всему мирозданию…
И вот уже колонии пёстрых, юрких букашек, осознающих, что они едят, пьют, движутся и способны пожирать зазевавшегося соседа, даже не переваривая его в своих желудках, образовывали цивилизацию и традицию, в конце концов, венчали всё это речью и письменностью, созданием пышной власти и поклонением перед ней…
Земля влетала в океан иного бытия, которое означало смерть для той жизни, которая только себя и признавала за жизнь.
Какие трагедии и драмы совершались в эти секунды на Земле!
Но сердце не содрогалось: это был неизбежный финал всякой ошибочности. Это не было усыханием листа или переменой ветра или времени года, это было как бы нелепым приставлением срубленной головы к телу, вылепленному из глины, или страничкой высокопарной тронной речи, вставленной в глазницу истлевшего черепа…
Люди неизбежно повторяли ошибки, потому что оставались трусливыми, жадными и жалкими. Страх сковывал их разум. Их логика — 1,2,3 и так далее — воспроизводила все их заблуждения, повторяла мифы и образы богов, столь же примитивных в своих устремлениях, как и их создатели.
Между тем логика, приближавшая к действительному знанию и подлинной культуре, выглядела совсем иначе даже в цифровом выражении, но она была доступна гораздо более совершенным — где было взять их?..
Ещё час, десять, сто часов и на Земле должны будут разом исчезнуть и дороги, и храмы, и погосты, и книги, и философские системы, и политические учения, и хитроумные машины, и тайные ложи, кичившиеся своими богатствами и властью. И его враги, самоуверенные и злопамятные, и его народ, истерзанный суевериями и заговорами, великий в своей непостижимо упорной вере в совершенное, — всё это пропадало навсегда…
«Не бойся горя, оно всегда уже позади нас…»
История уходила в ничто — была ли она? И не были ли так называемые героические свершения, гениальные постройки, стихи, картины, музыкальные творения всего лишь скорбным вздохом или бормотанием на миг прозревших посреди сплошных идиотов, привыкших жить и умирать среди оскорбительного вздора?..