Страница 2 из 4
Три часа поднимались в гору по каменистому склону, а потом начали спускаться по крутому берегу Бабина Потока. Шагах в двухстах под ними чернело высохшее дно ручья, усеянное большими валунами. Весной и осенью их приносит сюда ручей, который теперь, в зимнюю пору, совсем терялся среди камней и почерневших древесных стволов. На пригорке между двумя соснами показался дом Лёлё. Они остановились. Крестьянин еще раз огляделся по сторонам и дал монаху знак спешиться. Фра Марко, сгоравший от нетерпения, отказался зайти к Лёлё, завел коня в скалы и привязал его к промерзшему можжевеловому кусту. Они стали спускаться вниз по каменистой осыпи. Крестьянин шел легко и привычно, а фра Марко шагал с трудом, хватался левой рукой за острые уступы скал и громко охал. Они очутились в мрачном каменном ущелье, где даже летом не бывало травы.
Под одной скалой Лёлё остановился и подождал монаха. Перед ними зияло отверстие – почти правильный круг немногим больше метра в диаметре. Последние шаги требовали особой осторожности: каменистая осыпь переходила в голую и гладкую отвесную скалу, еще покрытую утренним инеем. Вероятно, Лёлё подал гайдуку какой-то знак, – в пещере что-то зашуршало, зашевелилось и показался край серого плаща. Лёлё помог фра Марко подойти к пещере и снова поднялся на скалу, монах же приблизился к самому отверстию. На него пахнуло таким смрадом, что он застыл на месте. Никогда еще – ни на кладбище, ни в самых жалких крестьянских лачугах – не встречался он с таким зловонием. Словно тут разлагался покойник или лежал больной, закупоренный в тесном помещении без воздуха.
Фра Марко сел у самого входа в пещеру, касаясь шапкой верхнего края отверстия. Только теперь он увидел, как низка пещера, – почти целиком ее заполнял серый плащ, из-под которого показался человек. Сначала появились руки, большие, тощие и совсем черные, а следом за ними лицо, обросшее седоватой бородой и изуродованное черной потрескавшейся коростой – след рожи и примочек из настоянной на водке полыни. Большие карие глаза с растерянным и безразличным выражением, какое бывает при сильной лихорадке, на миг поднялись на монаха и снова опустились. Голова человека вдруг точно осела, Роша уронил ее на руки. Монах перекрестился и, прочитав короткую молитву, стал уговаривать гайдука исповедаться.
Роша оказался упрямее, чем можно было ожидать от человека в его положении. Вероятно, оказывать сопротивление и защищаться было для него делом привычным. Свой отказ и несогласие он выражал тем, что непрестанно мотал головой. А фра Марко после первых спокойно произнесенных слов вошел в раж и поминутно воздевал руки – одну или обе сразу. В воздухе мелькали то гневно сжатые кулаки, то кисти с расставленными пальцами, будто он, чем-то ошеломленный, пытался кого-то в чем-то уверить. Если б кто-нибудь издали наблюдал за ним, не слыша слов, то непременно решил бы, что тут гайдуки делят добычу. Не замечая уже ни тесноты, ни вони, фра Марко все глубже втискивался в пещеру. Роша отвечал ему, но от исповеди упорно отказывался. Говорил он невнятно, коротко и неохотно, как человек, не имеющий ни малейшей надежды быть понятым, да и не очень-то этого желающий. Язык у него распух, зубов не было. Хрип и рокот в широкой груди, сопровождавшие каждое его слово, как подземный гул, почти заглушали его голос.
Роша не отрицал, что не хотел исповедоваться, и отказывался от священника.
– Да, – говорил он, – я сказал, что вы живете себе в монастырях без горя и забот… без жены и детей, и не можете знать нашей жизни. Вы не знаете, как живут в миру и как грешат. Да, я сказал это. Не знаете… так какая польза?…
– Как? – вспыхнул фра Марко, не сдержавшись. – Как это какая польза? Ты в своем уме? Разве не видишь, несчастный, что это дьявол внушает тебе такие мысли? Нет жены? А ты стал лучше оттого, что она у тебя есть? И где твои дети?
Роша досадливо морщился и, как капризный больной, старался отвернуться. В груди у него словно бы клокотали слова, которых он не хотел или не считал нужным произносить. Фра Марко немного остыл, и голос его смягчился.
– Исповедует и прощает грехи не монах, человек из плоти и крови, а тайна божья и его воля.
И он с необычайной легкостью продолжал говорить о Христе и его невинной крови, смывающей злобу всех людей, о раскаянии грешника и прощении, без которого нельзя жить.
– Каждый день распинают Сына Человеческого как невинную жертву, и так будет до тех пор, пока на земле живут люди. Если б кто-то не снимал с нас грехи, земля бы нас не держала! Исповедуйся, Роша, и покайся.
Гайдук не шевелился, и фра Марко начал расписывать ему преисподнюю и грозить адскими муками. Роша лишь слегка пожимал плечами.
– Я и там не один буду.
Его вдруг покинули силы и желание перечить. А фра Марко снова рассердился.
– Что? Откуда ты знаешь? – кричал он. – «Не один буду!» А может статься, будешь как раз один. Полюбуйтесь-ка на гордеца! Кто обещал составить тебе там компанию? Один будешь, совсем один. Кто живет в грехе и без бога, всегда одинок, до скончания века! А кто с богом, тот никогда не будет одинок – ни на том, ни на этом свете.
Гайдук лежал неподвижно и только слегка вздергивал плечами. Это окончательно вывело из себя фра Марко, и он заговорил в своей обычной манере.
– Поглядите на него! Не дури, несчастный. Да ты что? – кричал он на гайдука, словно они в монастырском дворе развьючивали лошадей или вытаскивали завязшую в грязи телегу. – Бог не крешевский каймакам, от него не убежишь и в скалы не спрячешься. Бог все видит и слышит.
Но стоило фра Марко коснуться высоких материй, как голос его сразу становился мягче.
– Исповедуйся и покайся, Роша. Видишь, бог не забыл тебя в грехах и беде. Нет на свете такой пустыни или таких гор, нет в горах такой потаенной пещеры, над которой не простерлось бы божье милосердие. Нет, дорогой! Ты думаешь, поразбойничаю пятнадцать лет, а потом уйду в скалы и умру там – кому какое дело? А не ведаешь того, что божье милосердие видит тебя и под землей и под камнем. Забыл ты что тебя, когда ты был еще вот такой, фра Мариян крестил в церкви святой Катарины; что он крест начертал на челе твоем, и никуда ты от господа не сбежишь. Сам бог предостерегает тебя и призывает исповедаться.
Шум в груди больного прекратился. Прижав лоб к листьям, повернувшись к скале, Роша лежал безмолвный и недвижный. Видя, что больной перестал сопротивляться, фра Марко принялся проповедовать с новой силой, пустив в ход весь свой запас красноречия и добродушия. Он говорил о страшных грешниках, которые получили отпущение благодаря единственному доброму делу, совершенному ими в конце жизни. Снова говорил о божьем милосердии, неведомом и незримом, но не оставляющим гайдуцкую пещеру точно так же, как и келью отшельника. «Бог не хочет погибели грешника!»
Слова монаха казались Роше монотонным журчанием, усыпляющим его телесные и душевные муки, но спустя немного времени он снова вздрагивал и снова упрямо и безнадежно мотал головой. Это выводило фра Марко из равновесия, заикаясь от раздражения, он начинал объясняться с Рощей по-крестьянски грубо.
– Опять ты за свое! О, так твою!.. – Однако он тут же брал себя в руки: – Послушай, бог взывает к тебе, а ты трясешь головой, будто старая кляча.
Лишь только фра Марко произносил слово «бог», оно настраивало его на прежний, возвышенный лад, и речь исповедника снова текла гладко и без запинок. Некоторое время Роша опять слушал спокойно и не прерывая. Так повторялось несколько раз. Фра Марко становился все настойчивей и настойчивей, а гайдук сопротивлялся все слабее, пока, наконец, совсем не сник и не сдался.
Не поднимая головы, отрывисто и нехотя он повторил за монахом покаянную молитву, а потом начал рассказывать о своих грехах, то есть о своем гайдучестве и своей жизни с тех пор, как себя помнил. Временами он понижал голос, а порой и совсем умолкал в надежде, что о чем-то монах догадается сам. Фра Марко, хотя в глазах у него застило и в горле стоял ком, помогал ему, подбадривал словами, жестами и мимикой. В конце концов, забыв о себе, он почти влез в пещеру и приник ухом к лицу Роши. Казалось, всю пещеру заполнило одно скрюченное тело.