Страница 30 из 53
Банни наливает себе еще один виски и прикуривает “ламберт-и-батлер”.
— Убей суку, — проговаривает он.
Банни-младший открывает глаза и приглушенным голосом, доносящимся откуда-то из мягких сгустков сна, спрашивает:
— Что ты сказал, пап?
— Убей суку, — повторяет Банни, но мальчик уже закрыл глаза.
Потом у телевизора как будто пропадает звук, и лицо ведущего, парня с пышной желтой челкой и в костюме цвета салатных листьев, плавно преобразуется в ревущую морду мультипликационной лошади, или хохочущей гиены, или кого-то еще вроде этого, и Банни с отвращением закрывает глаза. Он вздрагивает от очередного воспоминания: Либби стоит в их маленькой кухоньке, ее глаза покраснели, она страшно растеряна и не может поверить в происходящее, в руках она держит ребенка и телефонную трубку.
— Это правда? — в упор спрашивает она Банни.
Она говорила по телефону с Сабриной Кантрелл, которая позвонила сообщить Либби о том, что ее муж пытался облапать ее, Сабрину, у них на кухне и что, вероятнее всего, он какой-то извращенец или типа того.
Банни ничего не ответил, он опустил голову и рассматривал однотонный клетчатый линолеум на полу кухоньки.
— Почему? — всхлипнула она.
Банни искренне не имел ни малейшего представления о том, почему, и, покачав головой, так ей и сказал.
Он отчетливо помнит, как малыш, маленьким принцем расположившийся на руках у Либби, поднял кулачок, который большую часть времени пребывал у него во рту, разогнул указательный палец и ткнул им в сторону Банни. Банни помнит, как посмотрел тогда на сына, и ему тут же нестерпимо захотелось пойти в “Фитилек” с Пуделем. После шести кружек Пудель дружески обнял Банни и, обнажив акульи зубки, сказал:
— Не волнуйся, Бан, она привыкнет.
Банни открывает глаза и видит, что мальчик встал и сидит на краю кровати, вид у него встревоженный.
— Пап, что случилось? — спрашивает он.
Но прежде, чем Банни успевает придумать ответ, телевизор неожиданно оживает, из него вырывается волна оглушительной музыки, и кто-то кричит: “Подъем! Подъем!” Отец и сын оглядываются на экран и видят рекламу базы отдыха Батлинс в Богнор Регис. Фотографии, помещенные в желтые рисованные звездочки, сменяют друг друга, демонстрируя весь спектр развлечений, которые предлагает база отдыха, — аттракцион, имитирующий электрическую бурю, Императорский танцевальный зал с алыми портьерами и одетыми в смокинг музыкантами, бассейны крытые и открытые, известный на весь мир монорельс, поле для гольфа, вечерние викторины для взрослых, гигантского кролика из стекловолокна, который стоит на карауле возле бассейна, Форт Апачей, Веселый Театр и зал игровых автоматов. Улыбающиеся сотрудники в фирменных красных костюмах провожают улыбающихся посетителей к их отдельно стоящим домикам, и в довершение всего на экране гипнотически мигает розовым неоном девиз базы отдыха Батлинс: “Наша главная задача — доставить вам наслаждение”. Глаза Банни расширяются до размера небольших блюдец, рот изумленно раскрывается.
— Чтоб я сдох, — восторженно произносит он. — Батлинс. Он слегка приподнимается на кровати и втыкает в рот новый “ламберт-и-батлер”.
— Кролик, ты видел? Батлинс!
— Что такое Батлинс, пап?
Банни зиппует сигарету, тычет пальцем в телевизор и с шумом выдувает из себя дым.
— Батлинс, — говорит он, — это лучшее гребаное место на земле!
— А что это такое, пап?
— Это база отдыха, — объясняет Банни. — Меня туда возил отец, когда я был маленький. Вспомнив об отце, Банни чувствует, как внутри у него кто-то поворачивает крюк мясника. Он смотрит на часы и морщится.
— Мой бедный старый папа, — еле слышно произносит он.
— Почему это самое лучшее место на земле? — спрашивает мальчик.
— Тебе никто никогда не говорил, что ты задаешь слишком много вопросов?
— Говорили. Банни дотягивается до прикроватного столика, хватает виски и, театрально размахивая бутылкой, говорит:
— Погоди-ка, сейчас налью себе и тогда расскажу. Банни выплескивает виски в стакан и откидывается на спинку кровати.
— Только слушай как следует, — говорит он со значением. Банни-младший несколько раз энергично кивает головой — так, что кажется, она сейчас оторвется от шеи — и обваливается навзничь на кровать, широко раскинув руки, закрывает глаза.
— Ладно, пап, — говорит он.
— Не спрашивай, почему отец повез меня в этот чертов Батлинс. Думаю, там у него была назначена тайная встреча с какой-нибудь шлюхой или вроде того, точно не знаю, вообще-то он был большой любитель женщин, любил за ними приударить. И, кстати, выглядел он тогда очень даже ничего. Когда мы приехали, он сменил рубашку, побрился, напомадил волосы — ну, и все такое, — а потом отправил меня в бассейн купаться. Сказал, что придет за мной попозже. Дыхание мальчика становится глубже и ровнее, он подтягивает маленькие квадратные коленки к груди и, похоже, засыпает. Банни залпом опрокидывает виски, пытается поставить стакан обратно на прикроватный столик, но промахивается, и стакан катится по визжащим “индийским огурцам”. Банни проваливается глубоко в воспоминания и видит там трепещущие многоуровневые лужайки и бирюзовую воду, вспененную орущими детьми. Он видит огромного кролика с торчащими зубами, который стоит у бассейна. Уставшим и печальным голосом он продолжает свой рассказ.
— И вот я пошел в бассейн и занялся там одной своей любимой штукой. Опускался под воду так, что над поверхностью оставались одни только глаза, и скользил туда-сюда, как крокодил или, там, аллигатор, черт знает, и смотрел, как другие дети вокруг скачут и кувыркаются и бомбочкой прыгают с доски. Мне тогда казалось, что меня, типа, никто не видит, а я их всех вижу.
Банни предпринимает попытку проиллюстрировать свои слова каким-нибудь жестом и на секунду задумывается, как же, мать его, он до всего этого докатился. — Ну и, короче, на этот раз у меня появилось ощущение, что не я один за всеми наблюдаю, а и за мной тоже кто-то наблюдает, и тогда я обернулся и увидел, что на бортике бассейна сидит девочка… Примерно моего возраста… Я ведь тогда был совсем ребенком…
Банни, как живую, видит перед собой девочку с длинными мокрыми волосами и тонкими руками и ногами орехового цвета, и чувствует, как по лицу его стекают горячие слезы. Он снова вертит рукой в воздухе, сжимая между пальцев давно потухшую сигарету. — Она улыбалась мне… Смотрела на меня… И улыбалась мне, и, Кролик, знаешь, у нее были самые красивые глаза, какие я только видел в жизни, и на ней было маленькое желтое бикини в горошек, и от солнца она стала вся карамельного цвета… И эти ее фиолетовые глаза… И что-то тогда на меня нашло, не знаю что, но вся эта чертова пустота, которую я чувствовал в детстве, вдруг улетучилась, и я наполнился чем-то таким… Какой-то силой. Я стал прямо какой-то, черт возьми, машиной, понимаешь?
В сознании у Банни полуденное солнце крутится в небе и касается лучами зыбкой глади бассейна. Он видит, как расступается перед ним вода, по которой он медленно плывет вперед. — И вот я, типа, поскользил в ее сторону, и, чем ближе я подплывал, тем радостнее она улыбалась… И не знаю, что тогда на меня нашло, но я встал и спросил, как ее зовут… Черт, мне было двенадцать лет… Сигарета вываливается из пальцев Банни и падает на алый ковер. — … И она ответила, что ее зовут Пенни Шарада… Честное слово. Пенни Шарада… Никогда не забуду… А когда я сказал ей, как зовут меня, она засмеялась, и я тоже засмеялся, и я знал, что у меня есть эта особая сила… Что-то такое, чего не было ни у одного из этих говнюков, которые барахтались в бассейне, пытаясь произвести впечатление на девочек… У меня был дар…Талант… И в это самое мгновение я понял, чего ради меня поместили на эту тупую хренову планету… Как ни странно, Банни-младший открывает один воспаленный глаз. — И что было потом, пап? И снова его закрывает. — Приближался вечер — за ней пришли родители и забрали ее, а я остался в бассейне, счастливый, как никогда. Я просто плавал и плавал… И чувствовал в себе этот дар — пока наконец не остался в бассейне совсем один… В воспоминании Банни видит, как над Батлинсом опускается ночь, и на небе распыляются звезды, и тыльной стороной ладони стирает со щек слезы.