Страница 16 из 41
– С детства ненавижу музыку! – ответила Вера излюбленной фразочкой музыкантов. – Ты ж знаешь, у меня на мужиков аллергия…
– Верка, иди ты к черту, – знаю я, какая у тебя аллергия… Будешь в своих четырех стенах киснуть – так вся сыпью покроешься!
– Марусь, ну когда ты угомонишься, ты в зеркало погляди – ведь не студентка уже! – Вера чувствовала, что от ее отповеди за версту несет занудством, но поделать с собой ничего не могла: когда было очень уж плохо, она могла сорвать раздражение, читая мораль подвернувшейся под горячую руку подруге, и ненавидела себя за это…
– Да, я, положим, давно не студентка, только сдаваться не собираюсь, а вот ты… Верусь, что там стряслось у тебя? У тебя голос такой… Может, приедешь? Тебе же два шага всего… Если что-то не ладится, тем более нельзя одной. Надо к людям…
– «Уж лучше быть одной, чем вместе с кем попало!» – процитировала Вера Хайяма. Перед ее мысленным взором возник Алексей, он глядел на нее, прищурившись, и улыбался… – Марусенька, понимаешь, я бы и рада, но… дело одно есть. Очень срочное… Связалась тут с одним подонком, теперь надо расхлебывать… – Мысль об Аркадии разом осушила слезы. Она не могла позволить себе раскисать – дело приняло серьезный оборот и надо было быть в форме. – Марусь, можешь секундочку подождать, а?
– Ну конечно могу! Только лучше б тебе было развеяться, что одной-то киснуть в тоске?
– Ну что ты завела: одной, одной… Погоди секундочку у телефона.
– Ладно, давай! А я пока возьму сигаретку.
Вера положила трубку, дотянулась до бутылки – в ней как раз осталось на одну рюмочку. Налила, выпила, закурила… Кажется, боль в затылке начинала понемногу отпускать.
– Алло, Марусь, извини! Понимаешь, обрыдло все… И эти наши посиделки: мне кажется, они все на одно лицо. Девиц интересует одно: кто женат, а кто холост. Мужиков – кто даст, кто не даст… Вот и все. И ни жизни в этом, ни радости, ни… легкости, что ли. А зачем тогда все, если не для радости? Если все мы как заведенные… Дышать нечем! Я, знаешь, забыть никак не могу, как в Париже, ты уж прости, сама знаю, что нам себя с ними не равнять… Только знаешь, сценка на улице: идут себе двое, взявшись за руки, обоим – хорошо за пятьдесят, оба красивые, шикарные, видно, богатые. Но дело-то совсем ведь не в этом, а в том, как они прыгали, понимаешь, прыгали оба на улице, перед носом машин улицу перебегали, а у них ведь это не принято… Ни на кого внимания не обращали и целовались… Как дети! Понимаешь, такая была в этом свобода… Такая радость. Наслаждение жизнью, друг другом, волюшка вольная! Я не знаю – любовники они, муж и жена… Они – живые, а мы… У нас такое возможно?.. Мы все пристукнутые, задавленные…
– Да погодите вы, дайте с человеком поговорить! – крикнула кому-то Маринка – видно, гости хозяйку требовали.
– Маришок, ты иди к ним, иди, повеселись там за меня, от души, слышишь? А я… в другой раз как-нибудь. Улетаю я, Марусенька, а ты ругай меня, чести на всю катушку! Очень нужно узел один развязать – душит. Ну все, пока! – И Вера бухнула трубку, кинулась в ванную – краситься, одеваться.
Молотом стучало в висках, сдавливало горло, смятенное сердце выстукивало: Алешка! Алешка!..
Только бы не оборвалась эта нить, только бы его снова увидеть… Или все кончено – она сама все испортила, и отныне закрыт для нее этот дом, этот его мир? Да, он пугал ее, этот мир, с его треснувшими зеркалами, с его легендами, со всеми тайными знаками, которые предостерегают, ведут, помогая вырваться из оскуделого, мертвенного быта и бытия, обрести себя заново…
И сильнее страха, сильнее гордости было неодолимое влечение к Алексею, которое с каждым часом крепло, росло, оттесняя все иные помыслы и желания. Только бы его увидеть! Неужели он сломил ее гордость? Ее независимость? Неужели готова она, забыв про обиду, бежать к нему по первому зову…
Но теперь Вере было не до обид. Она просто обязана предупредить: Аркадий не остановится ни перед чем, ему нужна карта, и он способен на все! И беду навлекла на их дом она. На дом, закрытый для чужаков, обороняющийся от невидимого врага – варварского, продажного времени; дом, который она полюбила с первого взгляда и всей душою мечтала войти туда желанной гостьей. Она предала этот дом! Это она связалась с ничтожеством, вором… Нельзя больше терять ни минуты – она и так слишком много времени упустила… И, запахивая поплотнее полы плаща, сбегая по лестнице, Вера больше не сомневалась: путь ее – на Петровку! К нему в мастерскую.
«Ночь глубокая – к старику нельзя – потревожу. Хотя там моя рыбка… Плевать! Не до нее сейчас», – думала Вера, перебегая Тверскую и боясь признаться себе, что, услышав легенду, страшится своей рыбки…
И еще в одном не решалась признаться Вера: в желании увидеть Алешу…
Вера была почему-то уверена, что Алексей должен быть сейчас в мастерской. Интуиция ее не подвела: едва она позвонила, как за дверью послышались шаги, и вот уже он помогает ей раздеться – нисколько не удивившись позднему ее визиту…
В пустой мастерской горели оплывавшие свечи, и две громадные тени задвигались по стенам, когда они вошли.
– Садись, – кивнул он на кресло. – Есть хочешь? Калину-малину… – Только теперь она заметила, что он если не пьян, то довольно крепко выпил. Перехватив ее взгляд, он кивнул: – Да вот! Сижу. Пью в одиночку. Виски без содовой. Будешь?
Вера отрицательно покачала головой. Видела: несмотря на выпитое, он в напряжении – губы сжаты, на виске вздулась вена, похожая на ту, что пересекала отцовский лоб, на побелевшем лице блистают глаза диковатым, неистовым блеском, выдававшим такое волнение, что, кажется, еще миг – и что-то в нем оборвется, а из глаз полыхнет синее пламя…
С минуту они сидели молча, глядя друг на друга. Вера первой не выдержала, отвела взгляд, потупилась:
– Я хотела извиниться… за ту пощечину. И вообще… Но он не дал договорить и неожиданно с силой сжал ее плечи:
– Это я должен просить прощения! Я вел себя вечером как истеричный мальчишка! Орал, метался… и получил по заслугам.
Она замерла, впервые ощутив крепость его объятий, хотя этот жест объятиями не назовешь… А он, почувствовав, что она вздрогнула и как-то вся разом обмякла, осела в кресле, отнял руки и, откинувшись назад, полуприкрыл глаза.
– Я погнался за тобой… как сумасшедший. Хотел вернуть… Но тебя унесло от меня. И я подумал: значит, не суждено! И я не смогу ничего рассказать, объяснить… Ни об этом, – кивнул он на портреты задумчивой женщины, испытующе взирающей на них со стен, – ни об отце… о карте… Но ты летаешь… сильфида. Ты летаешь по ветру! А у меня земля разверзается под ногами. Я не умею летать…
Он говорил медленно, как в забытьи. С таким отчаянием, с такой болью, что Вера больше не могла сдерживаться, – у нее точно и в самом деле крылья выросли: метнулась к нему, присела на пол у ног, положила ладонь на разгоряченный лоб и заворковала:
– Алешенька, милый! Я здесь, я вернулась. Я тоже не умею летать – меня мучит стыд! Я так виновата перед твоим отцом, перед тобой… Я не хотела! С этой статьей так глупо все получилось. Я тогда с головой ушла в свой роман, а остальное все было как в тумане… Все, кроме тебя! Вот и недоглядела – оставила в тексте слова о карте и кладе. А теперь из-за этого… ох, даже дурно делается, как об этом подумаю. И еще здесь у тебя… эта Карина…
При этих ее словах он открыл глаза, улыбнулся. Взял ее руку в свои – так бережно, с такой нежностью, что у нее дыхание перехватило. Вера знала, что мысли ее путаются, говорит она бессвязно, сбивчиво, но ничего не могла с этим поделать: его близость и то, что предстояло сообщить о похищенном адресе, совершенно выбивало ее из колеи.
– Все, не могу больше! – выдохнула она, встала у него за спиной, уткнувшись подбородком в макушку. – Я… В общем, есть у меня приятель один…
Он резко выпрямился, секунду помедлил, встал и, не глядя на нее, прошел к своему подвесному шкафчику, извлек оттуда на две трети опорожненную бутылку виски «Сигрэм», налил с полстакана и залпом выпил.