Страница 10 из 41
6
В тот день Вера писать не смогла – выпила таблетку снотворного и провалилась в сон. Лишь бы не думать…
Наутро понеслась в редакцию – к Таше.
Та уже сидела в своем крохотном кабинетике, увешанном фотографиями и плакатами, нарядная и собранная, как всегда. Увидев Веру, засмеялась, покачала головой:
– Похоже, за тобой маньяк гнался!
– Гонится, мамуся, гонится, только не маньяк, а… знаешь, чушь какая-то!
– Ну, что с тобой, девочка? – Таша вышла из-за стола и обняла Веру, без сил опустившуюся на стул.
У них были на редкость доверительные отношения. Таша сразу, едва только Вера появилась в редакции, приняла ее, очень по-женски стала опекать, улаживала всяческие конфликты, которые неминуемо возникали из-за Вериного взрывного характера, учила работать, помогая обрести точность слова. Они часто вместе ездили в командировки. Вскоре Вера уже не могла представить себе жизни без подруги-наставницы.
Наталья Михайловна, Таша, была единственным человеком, которому Вера рассказала об Алексее. Ироничная, мудрая и опытная, она с ходу принялась охлаждать Верин пыл:
– Ты не спеши, приглядись к нему спокойно и будь внимательна. А то ты сразу горишь: «Ох, ах, он такой, он сякой!» Ведь так же и с Аркадием было, помнишь? И что? Сама знаешь… Больно ты влюбчивая у меня.
Сама Таша уже в третий раз была замужем, но все у нее получалось в жизни как-то спокойно, без рывков. Жили они с Верой поблизости – Таша обитала на Малой Бронной, и дом ее, поистине полная чаша, принимал, случалось, чуть ли не пол театральной Москвы. Всегда приветливая, подтянутая, она привлекала к себе людей, но при этом хорошо в них разбиралась и не позволяла обводить себя вокруг пальца.
Вера сбивчиво рассказала ей о вчерашней сцене в мастерской, потрясая сжатыми кулачками и ругая себя на чем свет стоит.
– Понимаешь, выходит, днем он меня по бульварам выгуливал, голову байками своими дурацкими морочил, а вечерком у него кувырочки с моделью… А я уши развесила! Ах, Шехтель, ах, серебряный век… И ведь влюбилась, что тут поделать – влюбилась! Ну почему все люди как люди, а я?!
– Киска, но он же художник, ты ведь не бухгалтера выбрала… Как ему без модели? Это же естественно.
– Да, но… мог он все это как-то по-другому обставить… А я себя почувствовала… как бы предметом мебели, что ли!
– Судя по тому, что ты говоришь, он и сам был не рад появлению этой, как ее?
– Карины, – выпустив пар и чуть успокоившись, прошептала Вера.
– Слушай, плюнь ты на нее! Посмотри, как дальше будет. А лучше – подальше бы от него, ну зачем тебе эта богема?
– Я, по-моему, просто пошлю его без разговоров. Конечно, лет восемнадцать – свежачок! – продолжала она без перехода. – Да посмотрю я на нее, когда ей мой тридцатник стукнет – кошка будет облезлая. Да ее к тридцати на свалку можно выбрасывать будет! Расплывется квашней, брюхо выпустит, нос еще больше загнет – лимон им в чае давить – вот на это только и сгодится его Карина!
– Слушай, ну что ты злишься! От злости дурнеют. А мы с тобой должны быть красивыми, – утешала Таша вошедшую в раж подругу. – По-моему, ты разошлась! Приди-ка в себя, Веруша!
– Я не злюсь, мамуся, а просто… Если бы он знал, какая я в постели… Ну что она знает? Что умеет?..
– Котенок! – Таша указательными пальцами зачесала Верины волосы за ушки. – Милый мой, ты и сама все знаешь… С твоим умом, талантом, с твоим-то обаянием… Да мы с тобой найдем покудрявее! Значит, недостоин он твоей женственности. Настоящее – дорогого стоит и не каждому по плечу…
– По плечу… – проскулила Вера.
– Что-что?
– Он достоин… В том-то все и дело… Достоин он! Я знаю.
– Ну, раз достоин… Слушай, – притворно вскипела Таша, – мне материал сдавать, а ты тут со своими принцами… Хватит уж, перестань! Достоин – так пускай доказывает! А ты в форме должна быть! Ты знаешь, завтра четвертый номер выходит с твоей беседой. Как этого твоего архивиста и реставратора?..
– Даровацкий?
– Да, с ним. Звони ему, порадуй. Ну все, киска, давай в бой, а вечерком созвонимся.
Вера вышла из Ташиного кабинета уже несколько в ином расположении духа. Пройдя к себе, набрала номер Даровацкого. Трубку сняли.
– Владимир Андреевич? Это Вера Муранова из журнала «Лик» – я была у вас три недели назад. Помните? Хочу вас порадовать – завтра выходит номер с вашим материалом… Мне очень неудобно – я обещала принести материал вам на подпись, звонила все время, но вас не было. Что? Болели? Да. Да. Ну конечно! Хорошо. Как только номер журнала будет у меня на руках, сразу же привезу. До встречи…
Она, побелев, повесила трубку. В ушах звучали слова Даровацкого:
– Простите, сударыня, мою бестактность, но уверен, в нашей беседе – в том виде, в котором она выйдет в свет, нет ни слова о карте и кладе… Моя вина – я должен был предупредить вас об этом, но понадеялся на вашу тактичность и чуткость. Это ведь я вам рассказал, информация эта не подлежит разглашению… Еще раз простите, рад вас слышать, помню о своем обещании, надеюсь скоро увидеть. Теперь я доступен. Звоните.
И голос, и манера речи заметно изменились – появилась какая-то сухость, сдержанность, если не сказать – отчуждение. Принимая ее у себя, он был совсем другим. Может, болезнь повлияла? – терялась в догадках Вера…
Но интонации сейчас не имели значения – Вера была просто в ужасе: в пылу журналистского азарта она «выдала» запретную информацию, приведя слова старика о карте с местом, где спрятан ненайденный клад! Непростительная оплошность – она и сама могла догадаться, что в их разговоре предназначалось для печати, а что нет… Вера кинулась к главному:
– Илья Васильевич, у меня неприятность. Понимаете, я не отвезла вовремя материал на подпись… и не по своей вине – Даровацкий… ну, архивист, с которым я делала беседу о красоте для четвертого номера, он болел. К телефону не подходил – я просто не могла его выловить…
– Ну и что, Вера? – Костомаров при этом изучал чей-то материал, лежащий перед ним на столе, не удостаивая ее даже взглядом.
– А то, что он… В общем, номер еще в типографии?
– Еще.
– Нужно выкинуть из беседы ма-а-аленький кусочек. Всего две строки. А то будет большой скандал!
– Но помилуйте… Все, из песни слова не выкинешь! Номер сверстан, набран, утром забираем тираж – о чем речь?
– Но вы же можете! Один ваш звонок – и все! Зачем нашему журналу лишние неприятности – один звонок наборщикам…
– Дорогая моя, вы напортачили – вот вы и расхлебывайте. У журнала больших проблем с этим, надеюсь, не будет. Автору я, если что, позвоню. С ним все уладим. Но вот у вас неприятности будут. Если он возникнет с протестом – неприятности вам я гарантирую… Простите, ничем не могу помочь…
Вера вышла из кабинета как побитая собака. А чего иного могла она от Костомарова ожидать? Сама ляпнула тогда – вот самой и расхлебывать! Так он и сказал. И зачем унижалась, просила? Нет, пора в себе что-то менять – нельзя жить так вот, с налету! Ну почему она не такая, как Таша, – у той все продумано, все рассчитано… А у нее – все спонтанно, все – взрыв, пожар!
Боже, какая дура! Да и старика жалко – доверился такой безмозглой курице, о сокровенном своем поведал… А я… на всю страну раззвонила! Что же теперь делать, что делать?
На следующее утро в редакцию привезли пачку свеженьких номеров, где в беседе под рубрикой «Что такое Красота?» красовались слова старика Даровацкого о карте и кладе. Вера места себе не находила – металась как затравленная и в конце концов, поревев на Ташином плече, чуть-чуть успокоилась и отправилась домой – писать свой роман. Таша сказала, что ничего лучшего сейчас не придумать…
– Поработай, приди в себя, а завтра поезжай к старику с повинной – поймет! Чего не простишь молоденькой да хорошенькой – не горюй, Веруся, обойдется… А в редакции, если пойдет волна, я попробую уладить.
Дома работа не шла – мысли путались, но под вечер Вера сумела себя обуздать – и все сдвинулось, задышало. Возвращаясь к жизни на волне рождавшегося слова, она вновь почувствовала себя уверенной.