Страница 57 из 63
Сказка о Пасхе
Каждую весну, обычно в конце апреля, зверьки слышат веселый благовест, доносящийся из зверюшливого города. Это зверюши идут отмечать свой главный праздник, который они любят даже больше Нового года, — а именно Пасху, радостный день Христова воскресенья.
Впрочем, задолго до Пасхи в зверьковый город доносятся ни с чем не сравнимые запахи. Зверюши готовятся пировать после долгого поста. Этот процесс называется у них разговлением. Они говеют почти весь апрель, а в последнюю неделю перед Пасхой не едят ничего, кроме хлеба и воды. Зато уж готовят самозабвенно. Они делают творожную массу, украшенную цукатами и щедро уснащенную изюмом, ставят желтое куличное тесто и красят яйца во все цвета радуги, а иногда даже в такие, которых в радуге нет. Зверюши — великие мастерицы по части покраски яиц. Они варят их в луковой шелухе, отчего яйца становятся мраморно-желтыми, прикладывают к ним свежую петрушку или укроп, а сверху обтягивают чулком и даже капают на скорлупу свечным воском, чтобы получались интересные узоры и древесные рисунки.
Отдельные зверьки, уже перешедшие в город зверюш на постоянное жительство, приглашаются зверюшами для дегустации, потому что сами они, как правило, воздерживаются от еды до самой пасхальной ночи.
— Что, зверек, — озабоченно спрашивает зверюша, отдавая зверьку самый кривобокий куличик из большой партии, — хорош ли куличик?
— Ммм… весьма! — отвечает зверек, жуя.
— А мне кажется, что будто суховат?
— Надо распробовать, — снисходительно говорит зверек и отъедает еще.
— А пропекся?
— Как будто… впрочем, не знаю. Надо бы побольше кусочек.
— А цукатик чувствуется? Чувствуется цукатик?
— Пока не попался, — пожимает зверек плечами. Он-то знает, куда пропадают в течение года цукатики зверюш, бережно откладываемые для кулича.
К утру Страстной Пятницы уже все готово. Сияют помытые окна, томятся под гнетом пасхи, прячутся под полотенцами куличи, сверкают цветными боками яйца, и зверюши, сраженные долгими трудами, валятся без лап под стеганые одеяльца.
Днем глухо гудит колокол, и зверьки, охваченные смутным томлением — не могут усидеть на месте и чувствуют, будто их колют иголками, — закрывают наконец окна, чтобы не гудело, и бросаются на диван с книжкой «Сто лучших анекдотов о зверюшах». Но анекдоты кажутся им глупыми, и книжка летит под стол, и зверек не может правильно понять странное свое томление и забрасывает его кусками копченой колбасы.
И все равно не усидеть ему дома. Зверек выбегает на улицу, где легкий ветер носит первую весеннюю пыль, и лезут из-под земли лапы клевера, и грозят кулачки одувановых бутонов, и солнце горит на куполе Преображенской церкви.
Навстречу ему тянутся зверюши, печально опустившие уши, и прячут носы в лапах.
— Что вы, зверюши, такие тухлые? — спрашивает зверек, но одни проходят мимо, а другие безнадежно машут лапой, и самая маленькая зверюша, всхлипывая, отвечает:
— Похорони-или!
Зверек долго не может понять, что же это значит, но ему объясняет другой, седоусый зверек, что в этот день зверюши всегда хоронят своего Господа, чтобы встретить Его на третий день воскресшим.
— Какие странные зверюши, — изумляется зверек. — Знают же, что воскрес, и все равно плачут. Прям как маленькие.
Зверьки думают, это такая игра.
Посещая в эти дни родной зверьковый город, зверьки рассказывают о праздничных приготовлениях.
— То есть ужасти, братцы мои, сколько в этом году будет куличей и яиц!
— Жрать, значит, будут? — спрашивают зверьки.
— А как же! То есть прямо обожрутся!
— Ага, — говорят зверьки. — Весь месяц, стало быть, худели, а теперь отрываются.
— Они не худели! — поясняют зверьки-ренегаты. — Они таким образом делают приятное своему Господу.
— Ха-ха-ха! — гогочут злые зверьки, хватаясь за подведенные животы. — Не жрали, потом нажрались и думают, что это приятно Господу!
— А чего еще жрать-то будут? — глотая слюни, спрашивают менее злые зверьки, которым втайне очень нравится зверюшливый образ жизни.
— Вот такие творожные горы! — показывают гости. — И все это, братцы мои, с буквами ХВ.
— Что бы это значило? — начинаются кощунственные домыслы, на которые зверьки, как известно, большие мастера. — Хвост вырос? Хозяйство восстановлено? Ходить воспрещается?
Зверьки, переехавшие в город зверюш, краснеют и смущаются. Они уже отвыкли от рискованных каламбуров и не склонны так уж сильно издеваться над зверюшами, потому что давно знают, какие они, в сущности, хорошие. Но показать таковую сентиментальность перед бывшими товарищами им стыдно — ведь все они настоящие мужчины, стесняющиеся сильных чувств. А жалеть девчонок — вообще последнее дело.
— Ну ладно, — презрительно говорят наконец особенно стойкие зверьки соблазненным товарищам. — Идите к себе, а мы продолжим свою строгую мужскую жизнь. Настоящую. С приключениями и опасностями, без тупой веры в идиотские глупости, нужные только дуракам и недоумкам.
Смущенные зверьки возвращаются в город Преображенск, а гордые жители города Гордого на опустевшей базарной площади (во дни печальные Великого поста зверюши, как правило, не торгуют) долго еще принюхиваются и прислушиваются.
— А из чего, собственно, делается кулич? — как бы между делом спрашивает самый молодой зверек.
— Ну… там… тесто всякое…
— Ваниль, — с готовностью добавляет зверек поопытней.
— Изюм еще они кладут!
— Цукатики…
— Вот дуры, вообще! Мало им изюма, еще цукатики!
— Цедру лимонную. Трут лимон на терке, а образовавшимся посыпают.
— Гы! Лимон! На терке! Вы слыхали?!
— А сверху глазурь.
— А, это я знаю! — торопится рассказать маленький зверек. — Это я, дяденьки, пробовал! Это они варят сахар с добавлением шоколада, и когда данная жидкость загустеет…
— Молчи, несмышленыш! — с непонятным раздражением обрывают его старшие зверьки. Они не в силах более этого слушать.
— А пасха-то, собственно, из чего? — после неловкого молчания спрашивает еще кто-то.
— Обычная сырковая масса, — презрительно бросает седоусый зверек.
— Нет, нет, необычная! — тарахтит просвещенный маленький зверек. — А вовсе даже с орешками, изюмом, черносливом и курагой, с использованием сливок, с большим количеством ванилина и сахару и в специальной формочке в виде горки…
— Да чего ты завидуешь! — с негодованием осаживают малютку. — Ты что, к зверюшам захотел, что ли?
— К зверюшам я, дяденьки, не хочу, — оскорбленно отнекивается маленький зверек.
И добавляет почти шепотом:
— Но кулича, дяденьки, очень хочется.
Некоторое время зверьки молчат, сопят и скребут лапами сухую пыль базарной площади.
— Но они же сами каждый год зовут! — как бы возражая кому-то, замечает один сравнительно юный зверек.
— Да они всегда зовут! И всегда на жрачку! Придешь, пожрешь, и ты уже свидетель Иеговы.
— Почему Иеговы, — рассудительно говорит седоусый зверек. — Зверюши исповедуют византийскую версию православия… подчиняются, насколько мне известно, Патриарху… Придерживаются символа веры Никейского собора и расходятся с католиками по догмату о filioque…
— Чаво? — с негодованием спрашивает краснолицый зверек пролетарского происхождения. — Ты где этих гадостей нахватался?
— Книжки, — пожимает плечами седоусый зверек. — Врага надо знать… и вообще, там есть занятные особенности, у этого учения… Нельзя отрицать некоторой выразительной силы…
— Тьфу! — восклицает краснолицый. — Так иди и поклонись им, филиокве небритое!
Седоусый зверек отходит, незаметно смещается в сторону моста и вскоре исчезает за речкой.
Между тем в зверюшливом городке полным ходом идут приготовления. Нарядные зверюши с разноцветными бантиками на хвостах собираются в церковь, где зверюшливый батюшка будет говорить особую пасхальную проповедь о попрании смерти и победе над адом.