Страница 44 из 63
— Там! там! — кричал он. — Пойдем! там! там!
Когда он перестал тамтамкать, а зверюша сообразила, в чем дело, и бросила свои циновки, оба пошли, потом потрусили, потом порысили, потом побежали и наконец понеслись к ручью. У ручья Федя остановился и ткнул пальцем: «Вот».
Возле самого ручья шелестело на ветру, звенело, жужжало и тикало большое дерево. Листья у него были узкие, кожаные, коричневые, цветы зубчатые, как колесики, а вместо плодов с веток свисали часы — точно такие же, как Федины потерянные.
— Ахти, — сказала зверюша.
Федя сорвал часы, надел их на ремешок и привязал на лапу.
— Слушай, — сказал он озабоченно. — Я вот думаю, я же ведь рыбу чистил, кости там всякие выбрасывал…
— Пойдем посмотрим, — сказала зверюша.
И действительно, возле своей хижины они нашли дерево, похожее на елку, только вместо иголок были рыбьи косточки, а шишки все состояли из разноцветной чешуи. Немного поодаль прямо из зверюшиных цветочных посадок торчал бумажный куст (как мы помним, зверек бросил туда бумажку). Прямо возле хижины произрастало пуговичное дерево. Зверек схватился за штаны и обнаружил отсутствие самой главной пуговицы.
— Вот что, Федя, — серьезно сказала зверюша, вручая ему нитку с иголкой. — Здесь ни в коем случае нельзя мусорить. Весь мусор надо сжигать, и только там, где точно ничего не вырастет.
Зверек потупился и потихоньку слинял. Илька сделала вид, что ничего не заметила, но мы-то знаем, что он потихоньку выполол несколько кустиков в разных местах острова. Илька тем временем посадила вермишель, соль, сахар и чай, так что на следующий день всего этого у них было больше, чем нужно. Зверек порылся в карманах и внес свой вклад: сухарик, копейку и яблочное семечко. Верней, сажал он только сухарь и семечко, а копейка выпала сама, но потом копеечное дерево так весело звенело на ветру, что зверюша не стала его выпалывать, хотя и опечалилась.
— Ну чего ты расстраиваешься, — говорил вечером зверек, когда они устало сидели у костра, прихлебывая чай.
— Я просто думаю, — еле слышно объясняла зверюша, — что вот мы когда-нибудь отсюда уедем, если на то будет Господня воля, а мало ли кто этот остров найдет. Приедет какой-нибудь зверец и весь его засадит деньгами, драгоценными камнями…
— Нефтью, — сказал зверек.
— Бензином, — сказала зверюша.
— Оружием, — сказал зверек, и им обоим вдруг стало холодно.
— Ладно, — сказала зверюша, — утро вечера мудренее.
Все утро зверек ходил печальный, а зверюша хлопотала и бегала.
— Вот так всегда, — сказал зверек за обедом.
Когда зверькам хотелось позверьковствовать, они обычно начинали свою речь со слов «вот так всегда».
— Бери огурчик, — кротко заметила зверюша.
— Вот так всегда, — проворчал зверек, как бы не обращая внимания, но тем не менее схватил пупырчатый огурчик. — Все, что хорошо начинается, плохо кончается. Я всю ночь не спал. Я боялся. Потому что чем я это все буду защищать? Нет, у меня, конечно, есть зубы и когти, и я даже могу дать какому-нибудь непрошеному зверцу в глаз… Но суть-то в том, что я не предназначен для того, чтобы защищать. И почему вообще я должен отвечать за этот остров? И почему вообще нельзя так, чтобы только плюсы? А то на каждый плюс по десять минусов, сдохнуть можно!
Зверюша вздохнула и пошла к ручью мыть посуду.
Вечером, когда зверюша неожиданно заснула у костра, зверек осторожно перетащил ее в хижину и укрыл одеялом. Когда он брал одеяло, сложенное в углу, оттуда выскочил какой-то листок. Зверек вышел с ним наружу и присел у костра.
Это был аккуратно нарисованный зверюшей план острова. На плане были тщательно очерчены границы волшебных плодородных земель, предложены места для сжигания и закапывания мусора, обозначены посадки, чудесные деревья («Федино часовое дерево») и кусты. Повсюду зверюша сделала свои примечания: «Здесь растут большие желтые цветы». «Прожорливые маленькие крабы». «Гнездо баклана». «Полосатые камни». «Здесь ветер поет в дырке в скале». «Белые кусты с черными бабочками». «Водопад». «Кусачая крапивища». «Песчаный безветренный пляжик».
Федя аккуратно сложил карту, вернул ее на место, под зверюшин мешок в углу, затем разгреб палкой угли, вынул рыбу, которую он час назад обмазал глиной, чтобы запечь, и закопал ее в землю возле пуговичного дерева.
На следующее утро Федя кормил Ильку печеной рыбой с куста. Тут уж она не могла отказаться, потому что рыба с самого начала была не живая, а печеная.
Весна случилась такая быстрая, что очень скоро выдохлась, истощив свои придумки, и уступила место ровному и спокойному лету. Лето длилось и не собиралось кончаться; повсеместно цвели цветы, зверюшин огородик исправно плодоносил, яблоня вымахала огромная, яблоки быстро вызрели и временами глухо хлопались оземь. Зверьки по-прежнему жили в своей цветущей хижине, только сделали над ней крышу из огромных жестких листьев и вокруг нее ров для отвода дождевой воды: они не любили мокнуть и безо всякого удовольствия вспоминали обстоятельства, которые привели их на этот остров. От воспоминаний зверек обыкновенно делался очень зол. Он бегал вокруг хижины, выкрикивая всякие обидные слова (обычно он ехидно интересовался у зверюши, отчего ее Бог, с которым она так обстоятельно беседует каждое утро и каждый вечер, не торопится их спасать). Зверюша вообще-то предполагала отчего, но не спешила делиться догадками со зверьком, а то бы он раззверьковствовался так, что пришлось бы его останавливать с помощью большого тропического ливня.
— Не знаю, — отвечала зверюша, глядя на зверька большими-пребольшими глазами. — Я ведь не все на свете знаю. На все воля Божья.
— Это отговорки! — сердился зверек. — Ты говоришь «воля Божья», чтобы прикрыть свою собственную интеллектуальную трусость.
Надо сказать, что зверюши вообще не слишком храбры. Они, наоборот, довольно робки и застенчивы и к тому же искренне считают себя не особенно умными и слегка трусливыми. Так что замечание про интеллектуальную трусость попало в цель. Зверюша потупилась и стала с удвоенной энергией штопать зверьковый носок, отчего-то особенно тщательно вытирая усы.
Зверек посмотрел на зверюшу, чтобы добавить ехидностей, но сразу понял, что это было бы очень глупо, и вдруг почувствовал себя гадким, и ему стало ужасно жалко зверюшу и досадно на себя из-за этой жалости, и еще больше досадно оттого, что из-за каких-то пустяков он совершенно потерял душевное равновесие, которое обрести так трудно…
— Черт знает что такое делается! — ругнулся зверек и выскочил из хижины.
На горизонте виднелась белая точка.
— Илька! — завопил Федя. — Беги сюда! Корабль!
Илька немедленно выскочила, уже с совершенно сухими глазами, и тотчас принялась за дело. Белая точка лишь немного увеличилась, а у зверьков уже был готов костер.
Дым поднимался к небу, зверьки бегали по берегу, махали лапами, ветками и одежками, кричали как сумасшедшие. Увидев, что корабль повернул и становится все больше, они крепко обнялись, расцеловались, запрыгали, заплясали, а выдохшись, упали на песок.
— Ф-фух, — выдохнула зверюша, причесывая лапой усы. — Давай собираться.
Зверек посмотрел на ее взлохмаченную мордочку с тщательно причесанными усами и повалился на песок от смеха. Илька поглядела на него и тоже захохотала.
Когда к острову причалила шлюпка с веселыми зверьками-матросами в белой форме, Федя с Илькой уже сидели на увязанном мешке, умытые и спокойные.
— Странные дела, — сказал вместо приветствия главный зверек из лодки. — Откуда здесь остров? Ни на одной карте нет.
И подозрительно посмотрел на островитян.
— Мы не знаем, — хором сказали Федя и Илька. Они в последнее время стали часто говорить хором.
— Зверюша? — сердито посмотрел главный зверек на Ильку. — Зверюша на корабле — плохая примета.
Илька хотела сказать, что приметы — глупость, но вместо этого просто назвала себя.
— А я боцман, звать Михалыч, — пробурчал главный зверек.