Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 38 из 73

Все свое мастерство первого охотника, все искусство следопыта вложил Мал в задуманное! Он понимал: малейшая оплошка, малейший повод для сомнений в его решении жениться на Наве, — и за ним будут следить в три глаза; ему помешают! И сейчас, ошибись он хоть немного, допусти шум или крик, — и все будет кончено! Мал — погиб! Он причиняет боль своей Айрис; ему самому от этого больно, но — так надо! (Сделай так, чтобы она пошла с тобой! Чтобы не могла не пойти!) Это ненадолго; сейчас он все расскажет, все объяснит, и Айрис поймет! Не может не понять, — ведь она тоже любит Мала! И тогда они уйдут, — вместе, далеко-далеко! И Айрис не раскается, всей своей жизнью загладит Мал эту минутную боль, это зло, которое причиняет он сейчас своей любимой!

Айрис, Айрис, это я, Мал, шептал он, отступая подальше от входа (только бы не услышал какой-нибудь случайный полуночник!). Я люблю тебя, давно люблю, — больше всего на свете! Прости меня, прости своего Мала, но я не могу! Не могу без тебя жить; мне не нужна никакая другая жена, только ты! Мы уйдем отсюда, уйдем далеко, на юг, на север, куда захочешь! Ты не пожалеешь! Мал — лучший охотник; нас примут в другой Род; Мал и там станет первым, но жить он будет только для своей жены, только для Айрис!

В темноте, увлеченный шепотом, Мал споткнулся о край постели и повалился на нее, увлекая за собой Айрис. (О, жабье дерьмо! Только бы никто не услышал!) Девушка не сопротивлялась, не делала никаких попыток освободиться, бежать... И кричать не пыталась, губы под ладонью чуть дрогнули, и только... Может быть, она уже поняла? Уже согласна?

— Айрис, поверь: нас не поймают, не найдут! Может быть, ты боишься Колдуна? Не бойся; Мал убедился: Колдун — лжец! Они все — лжецы; только пугают нас, только обманывают, чтобы самим не охотиться... И отца твоего обманывают! Мал понял, Мал знает... Ха, Колдун! Да если бы он что-то знал, что-то мог, он бы обо всем догадался и остановил Мала!..

..Почему она молчит? Почему ничего не отвечает; не пытается ответить? Хотя бы жестом... Мал ослабил ладонь, зажимающую рот девушки, и осторожно освободил ее руки, готовый снова их стиснуть, если только она попытается... Но Айрис словно оцепенела. Ее левая рука, зажатая грудью Мала, даже не пошевелилась, а правая безвольно откатилась назад. Все ее тело было таким же безвольным, податливым. И — ни выкрика, ни слова, ни стона, — только слабое дыхание на ладони...

— Айрис, Айрис, очнись, опомнись! Прошу тебя, пойдем, скорее пойдем, — я все приготовил; нас не найдут, но нужно торопиться! — Мал тебя так любит! Никто, никто, никакой Кийку не может любить тебя так, как Мал! (Ее губы дрогнули; казалось, Айрис силится что-то сказать, но не может.) Айрис, я не могу без тебя; я ни с одной Серой Совой не возился, даже в шутку, потому, что мне нужна только ты!

Это правда. По крайней мере, год, — а то и больше! — Мал не ложился наяву ни с одной женщиной. Во снах же к нему неизменно приходила Айрис, и, кажется, он уже успел прочувствовать каждый изгиб, каждую округлость, каждую ложбинку ее тела, которое теперь наяву было так близко, так доступно! С ослепительной ясностью, — до капелек, сверкающих на обнаженной груди, до повторенного водой живота, — вспомнилась утренняя Айрис! И сейчас это тело вплотную прижатое к неутоленному телу молодого мужчины, прожигало его сквозь плотные одежды, ощущалось так отчетливо, будто и одежд на них уже не было... (СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ ОНА ПОШЛА С ТОБОЙ! ЧТОБЫ НЕ МОГЛА НЕ ПОЙТИ!).

— Айрис, пойми, я не в силах, я больше не могу... (Почему она молчит? Жабье дерьмо, — почему она молчит?!)

Даже когда его левая ладонь полностью отнялась от губ Айрис, даже когда, бессильный сдержаться хотя бы на миг, Мал рывком, от ворота, разорвал свадебную рубаху, освобождая ее тело, — Айрис не издала ни звука, не сделала даже слабой попытки оттолкнуть, или, напротив, — привлечь его к себе... Но Малу уже было все равно...

Айрис не понимала, даже не слышала слов Мала... Какой-то монотонный, усыпляющий шум... Происходящее было так невероятно, так невозможно, что ее сознание окуклилось, свернулось, сжалось в комочек, замерший в полном оцепенении где-то глубоко-глубоко внутри... Разрушился весь Мир, и последние связующие с ним жилки обрывались одна за другой. …Ее правая рука, скользнув в пустоту, на что-то наткнулась. Пояс!.. Ее пояс; когда-то она сама повязала его на это тело, — теперь такое неподвижное... И так липко!..

Гул продолжался; как бы его прекратить; как бы от него уйти!.. Но вот темнота расплывается... какой-то проход, он очень глубок, но туда можно войти, сбежать от этого гудения, от этой тяжести, если поторопиться она успеет...

Лопнула последняя жилка. Теперь Айрис уже не была крохотным, испуганным комочком, прячущимся где-то в глубинах ее тела. Тело осталось там, — бесконечно далеко; с ним что-то делают, — и пусть, это уже не имеет значения. Сама она, свободная, стремительно летела по открывшемуся пути (скорее, скорее!) только бы успеть, только бы догнать своего Кийку!

Мал не знал, как долго это длилось. Он потерял ощущение времени, забыл об осторожности, обо всем... Сейчас и подросток мог бы скрутить его голыми руками! Застоявшееся тело никак не могло насытиться... Но вот последняя, тягучая, сладостная судорога. Он простонал и в истоме уронил залитое потом лицо на неподвижное плечо своей жены! (ТЕПЕРЬ-ТО ОНА С НИМ УЙДЕТ! ТЕПЕРЬ НЕТ ДРУГОГО ВЫХОДА'.. ДА И РАНЬШЕ НЕ БЫЛО.)



— Айрис!

Молчание.

— Айрис, послушай! Я виноват, я был груб, но я тебя люблю. Я слишком долго ждал. Теперь ты моя жена, и я тебя больше не обижу... Айрис, нам нужно спешить! Вставай, я приготовил поклажу и оружие...

Мертвая тишина.

— Айрис?..

Первый охотник не вскрикнул: для этого он был слишком опытен, а опасность была повсюду! И все же какое-то время он сидел в оцепенении... Как давно она умерла?..

Впоследствии, отвечая своим сородичам на суде, которому они его предали, преступник оправдывал себя тем, что в действительности между ним и его погибшей возлюбленной не было никакого родства:

Бывший мой вождь! Едва ли ты услышишь мои слова, а, услышав, — не поймешь. ...Ваш Закон ложь! Брат не может взять в жены свою сестру!.. Моя кровная сестра давным-давно ушла по ледяной тропе. А твоя дочь Айрис, — чем, каким родством была она связана со мной, кроме колдунской болтовни? А вот если бы я взял в жены Серую Сову, Айому, — все сочли бы этот брак самым правильным, самым законным, хотя Айома — дочь родного брата моей матери...

Да. И со своей личной, и с нашей, современной точки зрения, лучший охотник Рода детей Мамонта мог считать себя правым. Но не случайно на суде сородичей все его признания в страстной любви к «сестре» встречают суровый ответ: «Мужчины с этим справляются!» и еще: «Лучше б ты ее ненавидел, тогда бы ты хоть о себе подумал...»

Мал был виновен: нарушая Закон Крови, он на деле подрывал основы самого существования — и не только своего Рода — всего тогдашнего человечества. Совсем не случайно строжайшее соблюдение принципа экзогамии стало непреложным законом всех архаических обществ — исключений практически не знают ни история, ни этнография. И дело тут вовсе не в осознанной «дикарями» опасности вырождения в результате близкородственных браков, как наивно полагали вначале европейские исследователи. Как раз от близкородственных браков экзогамия уберечь не могла. Гораздо более глубоким и значимым был ее социальный смысл.

В небольших охотничьих общинах эпохи верхнего палеолита отсутствие каких бы то ни было раздоров сородичей из-за женщин, равно как и восприятие каждого члена Рода как кровного «брата» или «сестры» (независимо от реальной степени родства!), было, по-видимому, главным залогом выживания. Да и мирные взаимоотношения с соседними общинами зиждились, в первую очередь, на соблюдении того же Закона. Принцип экзогамии сближал соседей, роднил их между собой — через постоянный обмен невестами... Закон Крови был тем краеугольным камнем, на котором строилась вся первобытная мораль, вся этика тогдашней жизни. Умение обуздывать свои порывы являлось, по сути, главной составляющей воспитания: