Страница 18 из 29
Командир гвардейского кавалерийского полка отдал честь и опустил забрало, боясь, что барон увидит выражение его лица.
— И самое главное, не унижайтесь больше и не спрашивайте совета у этих гандерландских порубежников. Да,местность, возможно, они знают неплохо, однако воевать просто не умеют, как и любая деревенщина, да и заводят вас из засады в засаду.
Про дисциплину я просто умолчу, чтобы не гневить небеса сквернословием. Ничего, не будет Сапсана, и сюда дотянутся законы королевства. Гандерландцы и боссонцы провалили, вернее, почти провалили всю кампанию, теперь очередь за нашим таранным ударом. Мы пройдем эти теснины, созданные на погибель всем хайборийцам, вырвемся на оперативный простор и бронированным кулаком втопчем в землю этих варваров, имевших глупость собраться в одну зловонную кучу!
По всей видимости, барон вообразил, что он держит речь перед своим Магистратом или же перед всей аквилонской армией.
— Да, мой барон, так и будет. — Голос из-под забрала донесся глухо, но это было хорошо, ибо изменил интонацию сказанного сквозь зубы, а грязное казарменное ругательство из тех, каких можно набраться только в высококультурной светоносной Тарантии, запуталось в стальной решетке и вовсе не долетело до баронских ушей.
А тот уже не так громогласно продолжил:
— Вы — перспективный офицер, и не след якшаться с солдатней, к тому же — нерегулярных частей. Я знаю, что они вам нашептывают. Дескать, если мы перестанем казнить взятых в плен разбойников, как вот этих пятерых, например, — его бронированная ладонь неопределенно махнула на юг, где зловещие кресты уже скрылись за поворотом извилистой горной тропы, — то вызванные каким-то магическим ритуалом горцы уйдут из ущелий к Венариуму.
А я вам вот что скажу: наша задача — это бить варваров и деблокировать форпост Аквилонской Короны, а не делать все наоборот — оставляя им возможность отступить из этих гор и затеряться в пустошах или, чего доброго, усилить осадное воинство. Вам все понятно?
— Да, мой барон, — сказал командир столичного полка, а про себя добавил: «Ну ничего тут не поделаешь, эти псытак и так бы гнались по всей теснинам за нашим войском, только называлось бы это не кровной местью, а защитой родного очага. И правда, я не собираюсь ставить свою карьеру в Тарантии в зависимость от гандерландских бредней».
Опущенное забрало спасло ему жизнь — стрела хищно клюнула его шлем и бессильно упала, запутавшись в конской гриве, всадник только покачнулся. Зато вторая, вылетевшая, как и первая, словно бы ниоткуда, ударила барона точно между глаз, вышибив того из седла. Тонконогий гирканский жеребец шарахнулся и потащил по камням тело стратега, чья нога запуталась в стремени.
Когда к месту убийства подоспели баронские телохранители и солдаты столичного полка, они не нашли в придорожном кустарнике никаких притаившихся черноголовых убийц: над тропой висели два охотничьих самострела, какими пользовались все жители этих гор и которые мог поставить на звериную тропу даже ребенок. Оставалось загадкой, как прокрались невидимые варвары в самое сердце аквилонского войска.
Меж тем двое киммерийских мальчиков, едва ли старше десяти лет, ужом проскользнули между камнями и солдатами, прочесывающими ущелье, и сбивая босые ноги, понеслись назад, туда, где на деревянных крестах висели мертвые старики их сожженной по баронскому приказу деревеньки.
Им еще предстояло достойно похоронить павших и идти по следу убийц, сквозь начинающуюся метель, тьму, засады, ночные нападения на часовых, сбрасывания с вершин шатких валунов на головы захватчиков, снова сквозь тьму и слепящий на скользких ледниках свет — до самых чертогов Крома, куда их звала месть.
Гвардейский полк имел дело только с женщинами, стариками и детьми разоренных еще Орантисом селений. Все мужчины ушли, призванные Ритуалом Кровавого Копья, на север, в Венариум. Только один, довольно многочисленный отряд ждал аквилонцев в самой узкой теснине на выходе из Южно-Киммерийского Кряжа. Воины ждали подхода ненавистных захватчиков, щурясь от яркого солнца, глядя, как над ущельями пониже косматых туч кружат стервятники, ожидающие хорошей поживы.
Командование принял пуантенский граф, не из Магистрата, однако смыслившей в горной войне немногим больше своего предшественника.
Взвыли трубы, взметнулись навстречу солнечным лучам алые стяги с золотыми львами, и стальная змея, извиваясь, сверкая панцирной чешуей, поползла дальше по ущелью навстречу своей судьбе.
Глава 8
Эйольв сидел на деревянном чурбачке и держал руки над костром. На черной, искривленной стальной полоске шипела и капала соком на угли сова. Или, вернее, то, что недавно было белой полярной совой.
Отвратительная и, наверное, очень вредная еда. Оставалось надеяться, что птица незадолго до того, как киммериец свернул ей шею, вдоволь напиталась мышами и мускусными крысами.
Ветра не было, и дым поднимался в сизое небо совершенно прямым столбом, истончаясь и теряясь в низко висящем над деревней облачном одеяле. Наверное, дым был виден издалека.
Конан не собирался прятаться, он ждал своих преследователей. Ждал не угрюмо и озлобленно, а с какой-то остервенелой радостью. Кровавый долг был уплачен — за каждого погибшего члена клана Хресвельг и Воды Забвения получили щедрую виру, и юноша, закончив обшаривать развалины, с наслаждением смыл чистым снегом с лица остатки намалеванной голубой глиной маски смерти.
Кроме того, если месяц назад он вынужден был, словно больной волк, красться за дружиной ванов, скользя бледной тенью возле освещенных стоянок, выхватывая часовых, охотников и просто зазевавшихся наемников, теперь ситуация в корне изменилась.
Взятый заложник тянул нордхеймцев к себе не хуже, чем пахучие железы зубров тянули за собой целые стада. Конан сильно опередил погоню — по его подсчетам из растоптанного и разворошенного лагеря она могла выйти лишь утром, в то время как он бежал всю ночь.
Пустоши помогли своему сыну — ночная метель, которую так клял, волочась на аркане, Эйольв, замела все следы. Разумеется, наемники отыщут их, но первое время от собак толку им будет мало.
Конан вооружился, изучил предстоящее место боя, дал прийти в себя измученному и замерзшему пленнику, сам немного отдохнул.
Теперь дымный столб безошибочно, как маяк в ночную бурю, указывал погоне дорогу. Киммерийский юноша собирался перекусить и начать новую жизнь.
Когда он, последняя женщина клана и последний старик клана готовились к нападению на лагерь, Конан не думал совершенно о собственной жизни.
На каждого убитого родственника требовалась вира в пять, а лучше — в десять рыжебородых, он знал, что не в силах человеческих полностью удовлетворить законное чувство мести, но отступать и гневить Крома не думал. Смерти в бою он не искал, но в каждой схватке не искал и лазейки, чтобы выжить или избежать ранения.
Именно во время вечерней резни, когда юноша метался среди туш зубров и горящих шатров, размахивая ножом и лезвием рогатины, орудуя им, как мечом, явилось озарение. Это было — как первый золотой луч солнца, бегущий по темному сверкающему льду вечного ледника, как мгновенная дрожь в сердце в разгоряченном теле после нырка в прорубь, это была сама истина.
Как-то отстранение, нанося и отражая сыплющиеся со всех сторон удары, Конан обнаружил, что его движения значительно быстрее, чем выпады и взмахи матерых, закаленных войнами наемников, что он тратит в несколько раз меньшее количество движений в поединке, чем они.
То есть он, конечно, не думал громоздкими словесами, а видел картину в целом, со всеми ее звуками, запахами, калейдоскопичностью цветов и мельканием теней, но от этого неуловимая открывшаяся бойцовская истина былаеще ярче и отчетливее — в атаке он не потратил ни одного движения на уклонение от свистящей кругом стали, на парирование, на нырки.
Он беспрерывно и яростно атаковал, не думая избежать гибели, а лишь торопясь унести с собой как можно большее количество врагов. И тело подчинилось — ни одна жилочка, ни одна частичка мускулов не получали и тени сигнала самосохранения — вся энергия его души и тела были нацелены на атаку.