Страница 55 из 108
Халецкий, староста Мозырский, уже осаждал Быхов; Бельциневич, преданннй Карлу, защищал город; подошел Миклашевский, загнал Поляков в Быхов, повел своих на приступ, вступил в крепость, отнял пушки, взял в плен Бельциневича, отправил его в Батурин и выступил из города, чтоб делать поиски в Литве над неприятелями.
Храбрость Миклашевского, быстрота, с которою он действовал, не удивительны; это был Украинский козак; но на этой осаде, в этом деле поражают нас два поступка необдуманных, ясно обличающих неопытностъ предводителя: он прежде загнал в Быхов Бильциневича, а потом уже пошел на приступ; можно понять, что он усилил этим гарнизон, и приступ стал несравненно губительнее. Более двух сот козаков и два Сотника легли в укреплениях. Другой поступок был еще необыкновеннее: взяв город, вместо того, чтоб отдать его Государю, вместо того, чтоб ввести туда свой гарнизон, он обрадовался похвалам от Халецкого, так уверился в его честности, что впустил туда Поляков и, оставя им пушки и укрепления, выступил из города. Халецкий, не теряя времени, привел их к присяге Королю и Речи Посполитой. Гетман жаловался Государю на него, «легкомысленно впустившего Поляков в Быхов и не занявшего крепости козаками.» Петр понял дело, и не отвечал.
Запорожцы, между тем, вместо участия в войне, грабили Литовские села; знатный Войсковый товарищ, Тимофей Радич, не мог их укротить угрозами; Халецкий думал подействовать просьбами; дарил им деньги, моля усмириться; — ни что не помогло. Наконец, Государь принужден был обратиться к Мазепе; этот приказал их судить по правам войсковым; зачинщики были казнены, остальные, в числе тысячи, отправлены в Смоленск на вечное жительство «чтоб никогда не возвращались в города Малороссийские для смущения добрых людей.»
В западной Украйне, в Княжестве Литовском продолжались гонения за веру. Князь Радзивил отнимал монастыри у Православных; отдавал их Униатам; не допускали хоронить людей Греко-российского исповедания по Христианскому обычаю. Государь писал к Королю, требовал удовлетворения; Король ничего не мог сделать против воли Республики. Самусь, раздраженный Поляками, занял Богуслав, Корсунь, Немиров, Бердичев; Палий взял Белу Церковь; крестьяне вооружились на Поляков, им обещана была свобода; Жиды и шляхта были вырезаны. Август 11-й жаловался Петру. Государь приказал Самусю и Палию положить оружие и возвратить крепости и города, ими у Польши отнятые; но, ожесточенные Поляками, они не повиновались в этом случае «Царю Христианскому Восточному Православному, которому были и до того и после того покорны и сердцем преданы. Занятый Шведами, Государь не мог обратить на это особенного внимания; Король принужден был ходатайствовать у Мазепы, послал ему орден Белаго Орла, и в письме к нему называл себя верным его другом.
Тогда случилось происшествие, по видимому, ничтожное, но которое могло изменить судьбу Гетмана, и даже отнять у него все средства к будущим подвигам: это ссора его с родным дядею Государя, со Львом Кирилловичем Нарышкиным.
У Нарышкина была карлица, Малороссиянка; она бежала на Украйну; Боярин вообразил, что ее переманил Гетман, и послал Ляпунова разведать о ней в Батурине. Между тем до Мазепы дошел слух, что Нарышкин станет ему мстить и употребит все усилия, чтоб лишить его Гетманства; тотчас Мазепа обратился к Головину: «избавь меня от его милости Льва Кирилловича, который всячески поносит бедную честь мою Гетманскую, за упрямицу карлицу.» Клялся, что боится ропоту народного, и потому не может отобрать ее от родственников; уверял, что она в родстве с многими знатными козаками в Конотопской сотне; но просил прислать людей, взять ее от имени Нарышкина, и обещал не посылать за нею погони. Карлицу возвратили Боярину; Канцлер примирил его с Гетманом.
И он снова обратился к Государю с просьбами, чтоб позволено было участвовать и ему в войне; чтоб ненавистный для него Шереметев не один пожинал лавры, и потом не хвастался бы перед ним. Государь в ответ подарил ему четыре села и пять деревень, в которых было четыреста девяносто пять дворов и тысяча восемьсот семьдесят душ, что составляло в Севском уезде Крупецкую волость. А Головин к нему писал: «о желании твоем, моего благодетеля, рушиться в поход своею особою, известно уже Государю; он велел сказать тебе, что для твоей особы довольно и Украинского дела. Поручив тебе оберегать эту страну, Государь доказал, как он полагается на твою верность и усердие.» Слух, что Шереметев берет город за городом, что уже завоевал он всю Лифляндию, был нестерпим для Гетмана. С какою целью Петр удерживал его в Малороссии? По какой причине он не хотел видеть его на поле битвы главным предводителем всех козацких полков? Нет сомнения, что Государь, всегда откровенный, отнюдь не подозрительный, искренно свои причины объявлял; что он действительно боялся или впаденья врагов в Малороссию, или внутренних волнений в народе, в котором еще не уверился, и на которого от времени до времени ему сам Гетман клеветал. Но чтобы могло быть, если б властолюбивый, пылкий в старости, родство, дружбу, отчизну презирающий, платящий местью за благодеяния, Гетман прославился на поле брани? Что, если бы привлек он сердца козаков, которые его ненавидели? Вероятно, он на Гетманстве не остановился б. И тогда сколько изменений в судьбах Поляков, ІІІведов, Россиян! Но не выиграла бы и Украйна….
Бунт Запорожцев призвал Гетмана к тридцатитысячному Украинскому войску, расположенному в окрестностях Киева. Полторы тысячи Запорожцев, взяв войсковые клейноды и несколько пушек, переплыли Днепр у Койдака, раззорили селитренные заводы у Орели и Самары, не послушали увещаний Кошевого, принудили его быть и впредь Кошевым, и наконец собрались ворваться в города Малороссийские; но, узнав о приближении Гетмана, отправились на соляные промыслы.
В надежде на особенную Царскую благодарность за сохранение спокойствия в Малороссии, Мазепа уже отдыхал. У него было ввиду счастье идти па войну. И действительно он получил повеление выступить в Апреле; но как горько ошибался он: ему указано быть, под начальством Короля Польского. Мы сказали выше, что от времени до времени, Гетман клеветал на Малороссиян. Ныне, чтоб не быть вторым, чтоб не унизиться до повиновения Августу, он прибегнул к клевете на соотчичей. Уверял Петра, что не только в Сечи Запорожской, в полках Городовых и Компанейских, но даже и в самых близких к нему людях, не находит ни верности, ни сердечного желания быть Царскими подданными; что шаткость их ясно видит и точно знает; и потому-то не смеет быть с ними строгим и взыскательным, но обходится ласково и снисходительно; навлекая особенное подозрение на Искру и Миклашевского, он спрашивал, как быть ему с Самусем и с Палием? ласкать ли их? переписываться ли с ними? или прекратить все сношения, как с врагами Августа?
Царь не поверил наветам на Искру; а Миклашевский, еще в прошлом году, оправдался от клеветы, которую написал на него Мазепа к Петру; Гетман уверял тогда Царя, будто бы Миклашевский ведет злонамеренную переписку с Поляками, и наиболее с Литовским Гетманом. И тот и другой остались в своих званиях, и при своих местах. Полтавскому Наказному было повелено наблюдать у Переволочной за Запорожцами; Апостолу идти с трехтысячным отрядом к Любомирскому; Мировичу с десятью тысячами к Королю; Мазепе к Полонному. Августа второго, в Бердичеве, получил Гетман от Петра Толстого, Русского Посла в Константинополе, известие с советом остерегаться Татар и смотреть на Крым прилежным оком. Мазепа обрадовался и пошел медленно в глубь Польши; писал к Государю; ожидал нового повеления идти ли вперед, возвратиться ли в Украйну. Король требовал его в старую Галицию к Соколу; в половине Сентября он находился только под Любарем; Шведы взяли Львов; под Любарем, в ответ на донесение о Крымцах, Мазепа получил повеление оставить в Польше только Полковников Миргородского и Переяславского, и немедленно возвратиться в Батурин. «Жалею сердечно, — писал он к Головину, что, будучи полгода на Монаршеской службе, не мог оказать Государю никакой знатной прислуги, состоя под начальством Короля Польского, целое лето меня в бездействии державшего. Если б он повелел мне идти в глубь Польши, то Львов не потерпел бы такого раззорения, и я бы мог быть ему полезен более, нежели Миргородский и Переяславский Полковники.» А между тем это письмо противоречило тому, которое писал он в Августе, и в котором говорил, что, по верным известиям, дошедшим до него от Господарей Молдавского и Валахского, Турки не прежде будущего лета хотят начать войну с Россиею.