Сулла

Здесь шансов на успех было гораздо больше. По мнению Плутарха, «выжди Сулла немного, он без малейшей опасности взял бы Верхний город, уже доведенный голодом до крайности, но, стремясь поскорее возвратиться в Рим из боязни, как бы там не произошел новый переворот, он торопил события, не останавливаясь в ходе войны перед опасными предприятиями, многочисленными сражениями и громадными расходами, не говоря о прочих приготовлениях» (Сулла. 12. 2). Наверное, эти соображения верны лишь отчасти. Безусловно, Сулла стремился поскорее вернуться в Италию, но для этого необходимо было добить врага. Но вот взять Верхний город, то есть Афины, раньше, чем это произошло на деле, он вряд ли мог. Одно дело осаждать их, имея в тылу надежно заблокированного в Пирее и измотанного сражениями врага. И совсем другое, когда этот враг полон сил и, не будучи ничем связан, готов ударить в тыл при первой возможности. Кроме того, к моменту, когда Сулла решительно приступил к осаде, афиняне уже изнемогали от голода. В городе перерезали весь скот, варили и ели шкуры животных и жадно пили отвар из них; как говорили, уже были даже случаи людоедства.[930] Чтобы сделать блокаду города еще более плотной, Сулла приказал обнести его рвом, чтобы оттуда никто не мог выбраться даже поодиночке (Аппиан. Митридатика. 38. 147).

Если верить Плутарху, в осажденном городе не бедствовал один Аристион со своими собутыльниками: «Хотя медимн[931] пшеницы стоил тогда в Афинах тысячу драхм, а люди питались девичьей ромашкой, росшей вокруг акрополя, варили сандалии и лекифы, Аристион проводил время в ежедневных попойках и пирушках, военных плясках и насмешках над врагами, не тревожась о том, что священная лампада богини[932] потухла из-за недостатка масла. Верховной жрице, которая попросила у него половину гектея[933] пшеницы, он послал перцу, а членов совета и жрецов, умолявших его пожалеть город и заключить соглашение с Суллой, разогнал стрелами» (Сулла. 13. 3–4). Насколько этот рассказ верен? С одной стороны, ничего невозможного в этом нет; с другой – это вполне могли быть слухи, служившие для полной дискредитации Аристиона, которому Плутарх и так дает самую негативную характеристику.[934] Однако чего у афинского тирана не отнимешь, так это стойкости. Поднимаясь на городскую стену, он осыпал оттуда насмешками самого Суллу и его жену Метеллу,[935] чем вызывал у римлянина дикую ярость (Плутарх. Сулла. 13.1).

Однако даже Аристиону стало ясно, что сопротивление с каждым днем делается все более безнадежным, и он решился пойти на переговоры. К Сулле отправились двое его «собутыльников», как их определяет Плутарх. Вновь в такой характеристике можно усомниться. Судя по содержанию их речи, это были люди образованные и риторически грамотные. Они «важно повели речь о Тесее, об Эвмолпе, о Персидских войнах, так что Сулла сказал им: “Идите-ка отсюда, милейшие, и все свои россказни прихватите с собой: римляне ведь послали меня в Афины не учиться, а усмирять изменников"» {Плутарх. Сулла. 13.5). Вряд ли послы не думали о судьбе города, в чем их обвиняет Плутарх. Скорее, ссылки на славное прошлое должны были, по их мнению, смягчить римского командующего. Они уже знали, что римляне являются поклонниками их культуры, но еще не знали, что весь филэллинизм у римских политиков заканчивается там, где он вступает в конфликт с интересами Вечного города.[936]

Осада продолжалась. Но вот однажды шпионы доложили Сулле, что в Керамике старики, беседуя друг с другом, ругают Аристиона за то, что он не охраняет подступы к стене у Гептахалка, в единственном месте, где через нее можно перебраться.[937] Сулла ночью сам отправился на разведку на местности. Убедившись, что подслушанный разговор – не просто старческая болтовня и место действительно удобно для приступа, он решил штурмовать город с этой стороны. И вот в ночь на мартовские календы (1 марта) 86 года воины стали подниматься на стену в указанном месте. Первым на нее взошел Марк Атей, который тут же вступил в бой с неприятельским воином и нанес ему такой удар по шлему, что меч у него в руке сломался. Тем не менее он не отступил, но продолжал упорно отстаивать захваченное им место. Тем временем сам Сулла обрушился на стену между Пирейскими и Священными воротами. Почти беспрепятственно, так как ослабевшие люди не могли долго оказывать сопротивление, обрушив стену и сровняв ее с землей, он вступил в город. Обставлено это было театрально: вступление в Афины грозного полководца произошло в полночь, «под рев бесчисленных труб и рогов, под победные клики и улюлюканье солдат», под вопли и стоны уже начавшейся вокруг беспощадной резни, во время которой не щадили ни женщин, ни детей. «Убитых не считали, и вплоть до сего дня лишь по огромному пространству, залитому тогда кровью, судят об их множестве. Ведь, не говоря уже о тех, кто погиб в других частях города, только резня вокруг площади обагрила кровью весь Керамик по самые Двойные ворота, а многие говорят, что кровь вытекла за ворота и затопила пригород. Но сколь ни велико было число людей, погибших насильственной смертью, не меньше было и тех, что покончили с собой, скорбя об участи родного города, который, как они думали, ожидало разрушение. Это наполняло отчаянием лучших граждан – они боялись остаться в живых, не надеясь найти в Сулле никакого чувства меры, ни малейшего человеколюбия», – рассказывает Плутарх (Сулла. 14).

Насколько был виноват в происходящем сам Сулла? Аппиан прямо говорит, что Сулла, разгневанный переходом Афин на сторону врага и оскорблениями, которые были ему нанесены, приказал истребить всех горожан (Митридатика. 38. 148). Однако Плутарх просто говорит о позволении грабить и убивать, которое было дано Суллой солдатам (Сулла. 14.5). Думается, к истине здесь ближе Плутарх: воинам, раздраженным долгой осадой, тяготами войны и тем, что никакой добычи они еще не захватили, не нужно было приказывать, достаточно было просто позволить. В общем, как справедливо писал академик С. А. Жебелев, «взятие Афин сопровождалось, конечно, тем, что вообще бывает при взятии города после продолжительного, упорного сопротивления».[938]

Резня длилась всю ночь; утром о пощаде взмолились как сторонники Сулльг из числа афинян, так и сенаторы из его окружения. «Когда в ноги Сулле повалились с мольбою изгнанники Мидий и Каллифонт, когда с просьбой пощадить город обратились к нему также соратники-сенаторы, он, и сам уже пресытившись местью, произнес несколько слов в похвалу древним афинянам и сказал, что дарует немногих многим, милуя живых ради мертвых» (Плутарх. Сулла. 14.9).[939] Впоследствии Сулла, может быть, немного рисуясь, говаривал, что он считает своими самыми большими удачами, во-первых, то, что с ним дружил Метелл Пий, а во вторых, что он мог сжечь Афины, но пощадил их (Плутарх. Изречения царей и полководцев. 202D).[940] Но пощада – пощадой, а политика – политикой, и Сулла объявил афинянам, что он дарует городу свободу, но, так как они воевали с ним, отнимает у них право голосования (правда, было обещано, что это право будет возвращено их потомкам) (Аппиан. Митридатика. 38. 150).

Что касается тирана, то он бежал и укрылся на Акрополе с немногими сообщниками. Чтобы у Сулльг не было готового деревянного материала для осады Акрополя, он приказал сжечь находившийся рядом Одеон (не исключено, правда, что поджог этот был произведен грабившими город воинами Сулльг и лишь задним числом приписан Аристиону). Ведение осады (скорее всего, недолгой) Сулла поручил Гаю Скрибонию Куриону, которому в конце концов Аристион и сдался. Аппиан утверждает, что это произошло в скором времени (Митридатика. 39. 151). Плутарх рассказывает, что причиной капитуляции стала нехватка воды, но когда Аристион спускался с Акрополя, хлынул ливень[941] – очевидный знак богов, дававших понять, на чьей они стороне. Надо думать, этот эпизод тоже украсил мемуары Суллы, который любил писать о таких знаках.

930

Аппиан рассказывает, что после взятия города во многих домах находили человеческое мясо, приготовленное для еды (Аппиан. Митридатика. 38. 150).

931

Немногим более 50 литров.

932

Речь идет об Афине Полиаде (Ghilli L. Op. cit. P. 381. Not. 350).

933

1/12 медимна, примерно 4 литра.

934

«Человек…, чья душа была сплавом из наглости и жестокости, который усвоил и совместил в себе худшие из Митридатовых пороков и страстей, подобно смертоносной болезни, обрушился на город» (Плутарх. Сулла. 13.2).

935

Метелла бежала к Сулле после прихода к власти Мария и Цинны и прибыла к нему, видимо, в начале 86 года, вскоре после взятия Афин (Ghilli L. Op. cit. P. 417. Not. 510).

936

Gruen E. S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Berkeley etc., 1984. Vol. 1. P. 271.

937

Весьма вероятно, что это место в рассказе у Плутарха восходит не к мемуарам Суллы, а к другому источнику, ибо Плутарх начинает пассаж со слова «говорят» (Ghilli L. Op. cit. P. 382–383. Not. 356). Любопытно отметить, что старики, которые во время осады должны были страдать больше других (кормили в первую очередь воинов), все же не собирались сдаваться, коль скоро они ругали тирана за недостаточные меры по обороне города.

938

Жебелев С. А. Указ. соч. С. 255. К подобному же выводу пришел А. Жолковский, специально исследовавший поведение римских солдат в захваченных городах; по его мнению, в резне виноват не столько Сулла, сколько его легионеры, у которых ярость возобладала над похотью и алчностью (Ziolkovski A. Urbs depicta, or How the Romans Sacked Cities // War and Society in the Roman World. L.; N. Y., 1993. P. 85).

939

Нечто подобное скажет афинянам в 48 году до н. э. и Цезарь (Ап-пиан. ТВ. П. 88; Дион Кассий. XLII. 14. 2).

940

Раскопки в Афинах показывают, что разрушения города были большими, но тем не менее город не остался лежать в развалинах, так что в словах Суллы есть некоторая доля истины. Даже в местах наиболее ожесточенных боев многое оказалось нетронутым, и если, например, был разрушен Помпейон – грандиозная постройка, возведенная в классическую эпоху и теперь обращенная в руины метательными снарядами, – то уцелели Гефестейон, средняя стоя агоры, надгробные сооружения Керамика и т. д. Подробнее см.: Хабихт X. Указ. соч. С. 303 и сл.

941

Плутарх. Сулла. 14. 11–12.