Сулла

То, что эти люди не замедлят вернуть Метелла, было очевидно для всех. Марий, не желая видеть торжества своего старого недруга, отправился на Восток, объявив, что делает это во исполнение своего старого обета, чтобы принести жертвы Великой Матери богов (Плутарх. Марий. 31.1). К тому, чем он занимался на Востоке, мы вернемся чуть позже; что касается Рима, здесь свершилось то, чего его противники добивались два года и что он не захотел видеть – по предложению плебейского трибуна Калидия было принято решение о возвращении Метелла Нумидийского (Валерий Максим. V. 2. 7; О знаменитых мужах. 62.3).

Сам Метелл в это время находился в Азии, в Траллах. Согласно традиции, письмо с известием о том, что он может вернуться в Рим, застало его в театре. Как рассказывает Валерий Максим, он «ушел из театра не раньше, чем закончилось представление, не выдал своей радости никому из сидевших вокруг, но сохранил в тайне [охватившее его] великое ликование» (IV. 1. 13)**. Когда он вернулся в Рим, ему не хватило дня для того, чтобы принять у ворот поздравления от всех встречавших его (Аппиан. ГВ. I. 33. 149). Если даже здесь есть некоторое преувеличение, верить рассказу о всеобщем ликовании (скорее даже демонстративном ликовании) можно. Важен был в данном случае не столько сам Метелл, сколько то, что его возвращение символизировало окончательную победу над приверженцами Сатурнина. Что касается «виновника торжества», то триумфальное возвращение из изгнания было последним событием его жизни, о котором мы знаем. Несмотря на то, что его возвращение потребовало таких титанических усилий, Метелл больше не вмешивался в политику и, видимо, вскоре умер. Была ли его смерть естественной? Цицерон утверждает: «Кв. Варий, человек негоднейший… убил Друза кинжалом, а Метелла – ядом» (О природе богов. III. 81). Какой подарок для историков, пылающих ненавистью к римским «демократам», – ведь «демократы стали искать спасения в союзе с убийцами и отравителями»![501] Но обвинения в убийстве политических противников были обычным делом в общественной жизни Рима.[502] Так что верить здесь Цицерону на слово вряд ли стоит, тем более что и обвинение Квинта Бария в убийстве Друза, как мы увидим, вряд ли обоснованно.

Теперь настала очередь рассчитаться с теми, кто пытался продолжить дело Сатурнина. Как и возвращение Метелла, судебные процессы носили откровенно демонстративный характер. В 98 году к суду привлекли и Апулея Дециана, и Секста Тиция. Первый из них был обвинен в том, что сокрушался о смерти Сатурнина во время речи, которую держал против Публия Фурия (Цицерон. За Рабирия. 24; Валерий Максим. VIII. 1; Осужденные. 2). Он был признан виновным и отправлен в изгнание; в схолиях к Цицерону есть указание на то, что он отправился в Понт, где присоединился к Митридату Евпатору. Однако вероятность этого очень мала,[503] и, скорее всего, обвинение Дециана в переходе на сторону непримиримого врага Рима является просто логическим заключением схолиаста на основе комментируемого им пассажа из речи Цицерона «За Флакка».[504]

Что касается Тиция, то ему вменили в вину то, что он хранил у себя дома изображение Сатурнина (Цицерон. За Рабирия. 24–25; Валерий Максим. VIII. 1; Осужденные. 3). Как похоже это обвинение на те, которые в большом количестве знала наша недавняя история! Закрепляя победу, сторонники олигархии старались расправиться не только с людьми, но и с самой памятью о мятежном трибуне.

На 98 год приходится еще один знаменитый процесс. На сей раз удар был нанесен по старому сподвижнику Мария, его коллеге по консульству 101 года – Манию Аквилию. К сожалению, подробности этого дела нам неизвестны. Обвинителем выступил Луций Фуфий, оратор, о котором Цицерон оставил противоречивые свидетельства. С одной стороны, он осуждает его устами Марка Антония и Луция Красса,[505] с другой – отмечает, что рвение Фуфия при обвинении Мания Аквилия снискало ему награду и известность (Об ораторе. П. 91; III. 50; Брут. 222; Об обязанностях. П. 50). Стоял ли кто-нибудь за ним, мы не знаем; но то, что Марий воспринял это обвинение как направленное лично против него, видно из того, что он счел необходимым обеспечить поддержку обвиняемому своим присутствием на процессе.

Защитником Аквилия был Марк Антоний. Цицерон рассказывает: «Я вспоминаю речь Марка Антония в суде над Манием Аквилием, – сколько было в ней силы, сколько внушительности! Так как был он оратором не только искусным, но и смелым, то, почти уже закончив речь, он вдруг схватил самого Мания Аквилия, вытащил его напоказ и разорвал на нем тунику, чтобы видели судьи и римский народ все рубцы от ран, принятых им прямо в грудь; а сам повел рассказ и о той ране в голову, которую Аквилий получил от вражеского вождя. Так и убедил он тех, кому предстояло вынести приговор, что не для того судьба вырвала у вражеских копий человека, который и сам не щадил себя, чтобы здесь на его долю выпала не народная хвала, а жестокость судей» (Против Верреса. П. 5. 3). Аквилий, несомненно, не был невинной жертвой, но искусство защитника сделало свое дело, и его оправдали.

Почему Марк Антоний, который, насколько нам известно, никак не был связан ни с Аквилием, ни с Марием, выступил защитником на этом процессе? Ответа на этот вопрос нет, но, возможно, он и на самом деле считал, что заслуги Аквилия перед народом перевешивают его прегрешения. Что касается Мария – то для него, как раз вследствие выступления Антония в качестве защитника, процесс Аквилия в определенном смысле стал этапным. Именно после этого он начал постепенно восстанавливать свое пошатнувшееся положение и приобретать новые связи внутри нобилитета.[506] Вряд ли тот же Антоний был ему по сердцу, и трудно ожидать, что между ними могло возникнуть сотрудничество, основанное на взаимном доверии.[507] Но жестокая политическая необходимость вынуждала его искать поддержку в среде правящей олигархии. Именно поэтому он женит своего сына на дочери Луция Красса, породнившись таким образом не только с ним, но через него – и с Муцием Сцеволой. Это, конечно, не означало его сотрудничества с Метеллами,[508] но и вождем антиметелловской группировки в сенате он не был, да и вообще его в этот период вряд ли можно считать лидером какой-либо группировки.[509]

Итак, к середине десятилетия напряжение в борьбе между группировками спало – pax domi foresque fuit (мир был дома и за пределами государства), как написал позже Юлий Обсеквент (гл. 50).

Что же делал в это неспокойное время наш герой? Его биография в 90-е годы полна загадок и белых пятен. Плутарх рассказывает: «Сулла думал, что достаточно уже прославил себя воинскими подвигами, чтобы выступить на государственном поприще, – сразу после похода он посвятил себя гражданским делам; он записался кандидатом в городские преторы, но при выборах потерпел неудачу. Виновницей тому была, по его мнению, чернь: зная дружбу его с Бокхом и ожидая – в случае, если он, прежде чем стать претором, займет должность эдила, – великолепной травли африканских зверей, она избрала преторами других соискателей, чтобы заставить его пройти через эдильскую должность» (Сулла. 5. 1–2).

Первый же вопрос, который встает перед нами, – как понимать выражение «сразу после похода», то есть когда именно Сулла предпринял попытку выставить свою кандидатуру на должность? Предлагалось три варианта: провал Суллы на выборах в преторы и претура датировались соответственно 95 и 93-м,[510] 97 и 95-м,[511] 99 и 97 годами.[512] Наиболее вероятной представляется третья датировка.[513] Следовательно, первая попытка Суллы приходится на 99 год, когда он мог быть избранным в предусмотренном законом возрасте (suo a

501

Моммзен Т. Указ. соч. Т. П. С. 155. Не исключает версию отравления и Б. П. Селецкий. См.: Селецкий Б. П. Concordia ordinum… С. 217. Прим. 50.

502

Достаточно вспомнить хотя бы смерть Сципиона Эмилиана, в убийстве которого обвиняли едва ли не всех его противников. См.: Бобровникова Т. А. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. М., 2001. С. 435 и ел.

503

Б. П. Селецкий считает, что оснований сомневаться в этой информации нет, в доказательство он проводит аналогию с Серторием, который счел возможным заключить союз с Митридатом, но при этом Саллюстий, писавший о нем, не подвергал сомнению его патриотизм (см.: Селецкий Б. П. Concordia ordinum… С. 215). Аналогия эта очень спорна. Во-первых, Серторий действовал не от себя лично, а от имени и с согласия созданного им эмигрантского правительства в Испании (о переговорах Сертория с Митридатом см.: Короленков А. В. Квинт Серторий. Политическая биография. СПб., 2003. С. 227 ел.); во-вторых, между изгнанием Дециана и переговорами Сертория с Митридатом прошла четверть века, наполненная событиями, многие из которых никак не укладывались в традиционную римскую систему ценностей. Для того чтобы пойти на союз с врагом, нужно было сначала привыкнуть к мысли, что это возможно в принципе.

504

Badian Е. P. Decius P. f. Subulo… P. 96. Not. 41.

505

Осуждение от лица этих персонажей диалога вполне понятно: Антоний выступал защитником на процессе, а Красе ко времени действия диалога породнился с Марием и, естественно, не мог одобрительно отзываться о человеке, который привлек к суду его соратника.

506

По мнению Э. Бэдиана, Антоний был человеком Мария уже ко времени процесса Аквилия. Доказательство этому он усматривает в том, что Сатурнин и Главция не препятствовали его выбору в консулы, в то время как они пошли на все, чтобы не допустить выбора на должность Гая Меммия (Badian Е. Caepio and Norbanus. P. 332–333). Этот аргумент довольно шаток (мы не знаем, кто убил Меммия), и, видимо, ближе к истине Э. Грюн, который считает, что сотрудничество Мария и Антония началось именно с процесса Аквилия (Gruen E.S. Political Prosecutions… P. 39–40).

507

He случайно источники в один голос сообщают не просто о гибели Антония во время марианской резни, но и о страстном желании Мария расправиться с ним лично – только вмешательство друзей помешало ему отправиться вместе с отрядом, посланным убить Антония (Аппиан. ГВ. I. 72. 333–336; Плутарх. Марий. 44.4).

508

Это сотрудничество выводят из родства Мария с Крассом, но то, что Красе был политически связан с Метеллами, остается недоказанным (Селецкий Б. П. О некоторых современных исследованиях социально-политической истории Рима 90-х годов I в. до н. э. // ВДИ. 1978. № 3. С. 211).

509

Gruen Е. S. Political Prosecutions… P. 43.

510

Эта датировка основывается на словах Веллея Патеркула о том, что Сулла был претором за год до Союзнической войны (П. 15. 3). Но у Веллея слова «был претором» обычно относятся к промагистратским полномочиям, и потому понимать эту фразу нужно так, что он за год до Союзнической войны находился в провинции.

511

Sherwin-White А. N. Ariobarzanes, Mithridates and Sulla // CQ. 1977. Vol. 27. P. 173–183 (интересующий нас сюжет – P. 177 ff.).

512

Впервые эту датировку предложил Э. Бэдиан в 1959 году (см.: Badian Е. Sulla’s Cilician Command // Athenaeum. N.S. Vol. 37. 1959. P. 279–303), и она быстро приобрела значительное число сторонников в ученом мире.

513

Правда, до сих пор некоторые ученые продолжают считать вопрос открытым. Например, Дж. Хайнд приводит все три даты как равноправные, не высказываясь в пользу ни одной из них (Hind J. G. F. Mithridates // САН. 2nd ed. 1994. Vol. ГХ. P. 142. Not. 49).

514

См.: Sherwin-White A. N. Op. cit. P. 177.