Страница 47 из 93
Мы сгоряча бросились на нее и… откатились, оставив с десяток убитых. Я увидел, как невысокий безбородый малый в пурпурном плаще и шлеме с серебряным навершием машет мечом, приказывая пращникам, лучникам и копьеметателям собраться на носу и корме, куда мы не могли допрыгнуть, и задать нам взбучку. Мне стало ясно — еще миг, и нас сомнут численным превосходством, и никакая храбрость тут не поможет. В отчаянии я огляделся кругом и заметил то, на что раньше не обращал внимания. Мачта на этой шнеке была съемная, хотя убрать ее никто не удосужился. Я подпрыгнул, ухватился за фал и распустил парус. Северяне в недоумении вытаращили глаза, ведь уплыть на этой шнеке нам все равно не удалось бы. Не дав им опомниться, я подбежал к мачте, обхватил ее, поднатужился и… выдрал из гнезда. Когда она рухнула на вражеские ряды, я заорал: «Вперед!», взбежал прямо по мачте на борт большой шнеки и спрыгнул на головы накрытых парусом. Мои дружинники не отстали, и мы с новыми силами навалились на северян, разя всех, кто попадался под руку. Но когда бой докатился до малого в пурпурном плаще (я враз догадался, что это ярл), наша коса словно наткнулась на камень. Он ловко орудовал мечом, убивая всякого, кто к нему приближался, рассекал шлемы и кольчуги, словно льняное полотно, а за ним уже начал расти клин воинов, готовый вновь обратить течение битвы вспять. Я понял, что пора вмешаться, и бросился к корме, закричав своим: «В стороны! Он мой!»
Те расступились, пропуская меня, а ярл улыбнулся и махнул мечом, предлагая сойтись в поединке. Вероятно, он счел меня здоровенным болваном, уповающим на голую силу. Что ж, не он первый так думал.
Проревев что-то непонятное мне самому, я бросился на ярла, замахнувшись палицей. Тот, значит, с ухмылочкой поджидал меня, чуть выставив вперед правую ногу и держа наготове меч. Я знал, на что он рассчитывает — проткнуть меня, пока я обрушиваю талину ему на шлем. Но я не собирался доставить ему такое удовольствие. Не добежав шагов пяти, я с размаху швырнул палицу прямо ему в лицо, отлично зная, что лучше бы не промахнуться, иначе он мигом выпустит мне кишки. Но этого не случилось — палица врезалась в незащищенное носовиной лицо под шлемом и превратило его в кровавое месиво. Ярл рухнул на палубу. Я мгновенно оказался рядом, подхватил свою палицу и пошел валить оробевшую после гибели вождя дружину. За мной ринулись остальные мои отроки, и через несколько мгновений мы очистили большую шнеку и спрыгнули на палубу следующей. Теперь бегущих было не остановить, они прыгали с корабля на корабль, сметая тех, кто еще пытался сохранить какой-то порядок, и удирали дальше… под летевшие из крепости стрелы, камни и копья. Многие спрыгивали в воду и выбирались на берег, где их, разумеется, встречали вышедшие из крепости воины и гости жупана.
Северяне дрались отчаянно, но это был уже не бой, а бойня, которая могла прекратиться только с гибелью последнего морского разбойника. Мне уже казалось, что это время никогда не наступит и я вечно буду вздымать и обрушивать свою верную палицу, сминая вражеские шлемы и мозжа черепа, но всему на свете приходит конец. Когда завершилась битва, я с удивлением заметил, что уже смеркается, а ведь вражеские суда появились чуть позже полудня.
Устало вытерев пот со лба, я подозвал жупана и уцелевших старшин дружины. Распорядившись позаботиться о наших убитых и раненых, я велел отсечь северянам головы и украсить ими частокол крепости. Потому-то она и называется с тех пор не Ланушка, а Кревотын, Кровавый Частокол. Когда дружинники жупана, засучив рукава, взялись за работу, я побрел обратно к кораблям. Мне хотелось проявить побольше уважения к вражескому вождю, и я решил устроить храбрецу огненное погребение по обычаям его народа.
Добравшись до большой шнеки, я приказал шедшим со мной дружинникам унести с нее всех наших погибших и сложить на палубе трофейные копья — на растопку. Впрочем, воины поступили еще лучше: сбегали в крепость и принесли котел со смолой, которую и разлили по всему кораблю. А я тем временем подошел к ярлу, чтобы уложить его, как подобает вождю, в окружении погибших соратников. Нагнувшись, я увидел, что пальцы ярла окостенели на длинной рукояти меча. Глянув на это оружие, я счел, что оправлять его вместе с покойным хозяином на дно будет, пожалуй, чрезмерной честью для этого грабителя, и решил забрать меч себе, как законную военную добычу. Мне пришлось отгибать палец за пальцем, как будто покойник не желал расставаться со своим оружием, но в конце концов я с непонятным трепетом поднял меч.
И меня словно ударило молнией! Последние лучи заходящего солнца сверкнули, отражаясь от клинка, и на мгновение ослепили меня. Я чуть повернул меч, чтобы солнце не било в глаза, и на нем явственно проступила вытравленная кровью руническая надпись на незнакомом языке! Незнакомом, да, но отнюдь не загадочном! Ибо я прекрасно понял, что значит эта надпись. Вот.
Мечислав прервал рассказ и извлек из ножен свой меч — показать надпись на клинке. Как я и ожидал, руны были те же, что и на моем мече, и я, как и Мечислав, прекрасно понял смысл написанного:
— И что же было потом? — спросил я, впрочем предугадывая ответ.
— А потом я прочел эту надпись вслух, — продолжил рассказ Мечислав. — И держал я, значит, клинок под таким углом, чтоб он не бликовал. Но солнце уже окрасило воды бухты в алое и, отразившись от клинка, снова ослепило меня. И когда ослепление прошло, я увидел, что с клинка на меня смотрит женское лицо неописуемой красоты. Я так и застыл, не в состоянии сказать хоть слово или шелохнуться. Но у нее губы шевелились, и, хотя при этом не раздавалось ни звука, я услышал, что она говорила. Ее слова будто прозвучали у меня в голове. И говорила она на незнакомом мне языке, хотя и не на языке рунической надписи с клинка. Он казался похожим на вендийский и все же был иным, но я опять же понимал каждое слово, и совсем не из-за его схожести со своим родным. А звучало это так:
подхватил я. — Похоже, она не баловала нас разнообразием поэтики. Но продолжай и извини, что перебил.
— Ну, в общем, она закончила словами:
Сталь пропоет тебе: Он твой!
Поймешь, что ты его Нашел.
И когда она умолкла, я наконец обрел голос и спросил:
— Кто ты? Как тебя зовут?
— По-разному, — улыбнулась она. — Все зависит от того, в какой я ипостаси. Но сейчас я катагона воды, и ты можешь звать меня Валой.
Это, скажу я тебе, меня проняло-таки. Мне, конечно, доводилось слышать, что мой отец — сын той самой богини, которой поклоняются вальки, но получить вдруг столь вещественное подтверждение… И я не сразу придумал, что сказать на это. Но наконец спросил: «Что мне делать, матерь?» Мне почему-то подумалось, что такое обращение к богине уместней, хотя вообще-то она вроде как доводилась мне бабкой. Но это слово никак не подходило к такой несравненной красавице.
Мой вопрос, видно, показался ей забавным, так как она снова улыбнулась и говорит: «Так вот сразу "Что делать?", без всяких там "Кто виноват?" Могу тебе посоветовать лишь одно: иди туда, куда поведет тебя сердце, и не сомневайся — ты поступаешь правильно и шагаешь навстречу судьбе». С этими словами она исчезла так же внезапно, как и появилась, лишь остался на клинке кровавый отблеск заходящего солнца. Но я ни на миг не усомнился в увиденном и услышанном. Да, мне довелось воочию лицезреть богиню Валу, ту самую, в которую не верил, считай, никто, кроме валек.
17
Меня сковали Из прочной стали Для славных дел Пусть шторм бушует, Не подведу я Того, кто смел.