Страница 34 из 93
Слабеющий Улош сумел улыбнуться и произнести:
— Я тоже не могу поступиться… — Тут лицо его исказила судорога боли, и он не закончил фразу. Я испугался, что его рана намного глубже, чем мне казалось. В это время к нам подошел Гейр, держа в вытянутой руке двумя пальцами нож убийцы, несомненно переодетого и подсунутого к пленным вратника. Я с ужасом увидел, что лезвие покрыто темным налетом, словно нож обмакнули в деготь. Это наверняка был какой-то яд, и никакая кольчуга не спасла бы Улоша. Как не спасла бы она и меня, внезапно понял я, если бы Улош не подставил свою грудь.
— Улош, пожалуйста, не умирай, — взмолился я. — Ведь ты обещал сделать из меня воина и сам говорил, что хорошему лучнику надо учиться самое малое двадцать лет. Так что придется тебе со мной возиться еще лет восемь.
На этот раз Улош даже улыбнуться не сумел.
— Не смог… — пробормотал он еле слышно на своем родном языке, которому научил и меня. — Дальше… сам. — И вытянулся, закрыв глаза.
Я стоял на коленях, застыв от горя, не веря в случившееся. Но каменная неподвижность Улоша убедила меня в его смерти, и тогда я заплакал, как мальчишка, горючими слезами, хотя со смерти Архелая не пролил ни слезинки.
Глава 15
Погруженный в воспоминания, я и не заметил, как день сменился вечером, а вечер стремительно перерастал в ночь. Уголек давно перешел на шаг и явно давал мне понять, что пора бы остановиться на ночлег. Я огляделся — куда же меня занесло — и увидел, что мы по-прежнему движемся берегом Магуса и меня окружает с трех сторон не то лес, не то сад… В темноте не разберешь.
Что ж, это место подходит для ночевки не хуже любого другого, решил я и, спешившись, расседлал Уголька и отправился на поиски хвороста. Мне повезло: кроме хвороста я добыл неосторожного зайца, убив его ударом ветки по носу. Я развел костер, снял с зайца шкурку и насадил тушку на заостренную палочку. Пока он жарился, я глядел на огонь и вспоминал погребальный костер, на котором выпускали для странствий по мирам душу Улоша и других наших воинов, павших при Смартигане, сто восемнадцать человек. Теперь-то я мог отвезти их тела к родным, но посчитал, что это будет оскорблением павших под Мулетаном, и не сделал исключения даже для Улоша. Да и к кому его везти? Его родина — за много миль к востоку тсюда, севернее Джунгарии, и, судя по немногим обмолвкам Улоша за все годы его жизни в Антии, на родине его никто не ждал. Поэтому он возлег на погребальный костер вместе с теми, с кем сражался бок о бок и чье дело стало для него своим. А в качестве сопровождающих я велел отправить на заклание всех пленных вратников, а заодно и досадивших мне своей наглостью ромейских купцов. Если вратники шли под топор с тупой покорностью баранов, то купцы, как следовало ожидать, подняли крик.
— Вы не имеете права нас казнить! — голосили они. — Мы подданные. императора! Мы романские граждане!
Их вопли пробились наконец сквозь окутавшую меня лотную пелену горя, и я соизволил уделить купцам каплю своего внимания.
— Отведите их вон на тот взгорок, — показал я телохранителям, — и повесьте на самых высоких деревьях. Кажется, оттуда видна Романия, пусть полюбуются напоследок своим источником всяческого права.
Телохранители увели вопящих купцов, и на сей раз никто не заикался насчет дурного влияния душ не зарытых в землю врагов. Все знали, что душа повешенного не может выйти из своего тела, и когда тело это наконец валится само, то исклеванная воронами вместе с плотью душа будет настолько слабой, что не сможет причинить людям никакого вреда. В Антии такой казни — повешению с запрещением снимать — подвергали за особо тяжкие преступления вроде отцеубийства, и я посчитал, то эти ромеи вполне заслужили ее, особенно когда увидел неотапливаемый сарай, где вратники держали свой живой товар.
Чтобы насыпать над прахом сожженных курган, требовалось сперва прогреть землю, иначе бы ее не взяли найденные в лагере кирки и лопаты. Пришлось разломать на топливо все избы, в том числе сруб с узкими окошками под самым потолком, в который можно было проникнуть только через самый настоящий подземный ход, высотой в полтора человеческих роста, ведущий к терему в центре лагеря. В этом срубе мы нашли уже умирающую вороную кобылу и ее новорожденного жеребенка.
Гейр посчитал это довольно странным и позвал меня. Я тоже недоумевал, зачем тратить столько трудов на укрывание какой-то кобылы — и, главное, от кого? От своих же? Увидя глаза жалобно заржавшего при моем появлении жеребенка, я решил: «Спасу хотя бы его». — и велел уложить малыша на освобожденные от продовольствия сани. Усевшись на облучок, я тряхнул вожжами и погнал лошадь к Смартигану. В деревне я остановил сани возле самого большого дома, посчитав, что тут должен жить влиятельный человек. Взбежав на крыльцо, я замолотил кулаком в дверь. Долго никто не отзывался, наконец дверь приотворилась и высунулся тщедушный бородатый малый в портках и долгополой рубахе.
— Есть в деревне недавно ожеребившаяся кобыла? — резко спросил я, не дав ему сказать ни слова. — Отвечай!
— Вроде бы есть, у Согла, — неохотно ответил бородач, глядя мне через плечо. — По…
— Никаких но, — отрубил я. — Пошли, отведешь меня к нему. Живо!
— Сейчас, только накину что-нибудь, — буркнул малый и скрылся в избе.
Через короткое время он вернулся в тулупе, шапке и сапогах из валяной овечьей шерсти и пошел впереди, ведя лошадь под уздцы. Дойдя до избы Согла, он вызвал хозяина и, косясь в мою сторону, сказал, что мне требуется. Согл мялся, не решаясь ни согласиться, ни отказать, пока я не успокоил его:
— Не волнуйся, я щедро заплачу. А если тебе нужны не деньги, а лошадь, приходи к лагерю и получишь даже двух коней из нашей добычи.
— Э-э, вам хорошо говорить, — заворчал Согл. — Вы налетели и ушли, а из Мулетана потом снова приедут эти… Прознают, что мы помогли увести у них арсингуя, и тогда всю нашу деревню…
— Арсингуя? — прервал я его излияния, не в силах скрыть удивления.
Неужели в ухрельской глуши мне встретился потомок лошадей, которые паслись на склоне горы Арсингу, питаясь необыкновенно сочной изумрудной травой, выросшей там после того, как на склоне осела пыль от расколотого Исси Шиндаром Зеленого Кристалла? К сожалению, как только местные жители заметили, что жеребята от арсингуйских лошадей не только превосходят прочих и силой, и статью, и скоростью, но вдобавок отличаются необычным умом и сообразительностью, как на этот склон стали выгонять своих кобыл все жители округи, отчего закипели ожесточенные схватки, и в конце концов ту необыкновенную траву, сообщившую арсингуям их свойства, начисто вытоптали. Бараны эти бираны, вот они кто. Я указал пальцем на лежащего в санях жеребенка:
— Ты хочешь сказать, что этот жалкий заморыш — арсингуй? Да за кого ты меня принимаешь?
— Ну не знаю, — пожал плечами Согл. — Может, вы и перепутали его с каким другим. Но ведь это из-за него вы сюда явились, разве нет?
— А, так ты решил, что я затеял поход ради этого Жеребенка? — Настроение у меня тогда было не из веселых, но, задавая этот вопрос, я еле сдерживал смех.
— И ради его матери, конечно, — уверенно кивнул Согл. — Хоть эти и старались сохранить тайну, у нас вся деревня знала, что они украли в Сакаджаре жеребую арсингуйку и теперь берегут ее пуще глаза, боятся, как бы кто не увел. Видно, ей пришло время ожеребиться, а тут и вы нагрянули. Нам не простят, если мы поможем увести коней, так что…
— Так что кончай болтать и выводи свою кобылу, иначе я не прощу тебе, если этот жеребенок умрет, как его мать, — пригрозил я. — А мести вратников не бойся. Во всяком случае, из Мулетана никто больше сюда не явится.
— Почему? — спросили хором Согл и бородач, страх и недоверие в их глазах боролись с надеждой.
— Потому что я его сжег со всеми, кто в нем находился, — просто ответил я и повторил: — Выводи кобылу.
Согл подчинился и отправился на конюшню. Вскоре он вывел оттуда светло-соловую лошадь, явно никогда не ходившую под седлом.