Страница 87 из 160
— Радиоактивность, — пояснил он. — Вот почему искусственный человек Ходжеса никак не оживает. Если бы в химической ванне во время выращивания Антропоса — так прозвал свое детище Ходжес — присутствовали эти кристаллики, он сегодня бы уже ходил. Но откуда, спрашивается, биохимику знать такие вещи? В отличие от нас, физхимиков, те ребята редко находятся в курсе последних достижений науки. Большинство из них просто понятия не имеет о том, что с помощью моей Берты атом можно расщепить. Расщепить и превратить в атом другого элемента.
— Берта? Вас ист дас, Берта? Фаша точь?
Браф улыбнулся.
— Нет, Берта это наш циклотрон. Ребята прозвали его Большой Бертой, а потом для удобства прозвище сократили просто до «Берты». — Он повернулся и указал на огромное металлическое сооружение, занимавшее дальнюю часть лаборатории. — Вот какая махина понадобилась, чтобы получить каких-то несколько кристаллов радиоактивного хлорида калия.
— Ах, зо! Снашит, ошифить синтетишеский шеловек мошно лишь с помощью ратиоактифной соли, йа?
— Именно. Мы начинаем понимать, что жизнь — это результат взаимодействия электричества и радиоактивности, и что источником последней служит как раз вот этот активный изотоп калия, который мы получили, бомбардируя обычный калий нейтронами. Стоит ввести его Антропосу, да он, уверяю, уже через неделю отплясывать будет!
Майер наконец уяснил смысл сказанного и недоуменно приподнял кустистую бровь.
— Зо, пошему вы не тать ему эту фашу соль?
— Чтобы вся слава снова досталась Ходжесу, да? Да ни за что на свете! — Браф выразительно поднял кулак и стукнул себя в грудь. При этом шестидюймовая фигурка Гермеса покачнулась и упала, едва не угодив на стекло с кристаллами. Браф едва успел ее поймать. — Надо будет залить ее изнутри чем-нибудь тяжелым, чтобы была поустойчивее.
Немец бросил любопытный взгляд на фигурку, а затем указал на смолистую массу в кювете.
— А што ист это?
— А вот это — моя неудача… Может, когда-нибудь… в один прекрасный день мне и удастся понять, что я, извините, нарыл. Что это такое. Но проводить анализ этой дряни сейчас страшно трудно. Возможно, овчинка просто не стоит выделки. Такое впечатление, что в ней всего понемножку. В том числе и калий, она довольно радиоактивна. Думаю, единственное, для чего она, пожалуй, на сегодняшний день годится, так это для того, чтобы залить ее в Гермеса для пущей устойчивости.
Браф поставил белую резиновую фигурку на рабочий стол и вынул из контейнера кювету. Он с досадливым вздохом оглядел комок пестрой смолы и наконец, выудив его несколько брезгливо, как выуживают последнюю сигарету из промокшей пачки, с кислым выражением лица шлепнул в лабораторный стакан. Потом открыл колбочку метилового спирта, залил смолу и принялся методично крутить там стеклянной палочкой. Через некоторое время масса в стакане подала первые признаки жизни.
— Размягчаться-то эта дрянь размягчается, — проворчал он. — Но полностью растворяться не желает.
Майер следил за его действиями, неодобрительно покачивая головой. Медленно, но получалось тесто. Знал он, конечно, что все эти американцы по жизни сумасшедшие. Но от такого известного ученого, как доктор Браф, подобной глупости уж никак не ожидал. В своей лаборатории он сам, имейся в том необходимость, и год бы, и два потратил на выяснение природы того, что из себя представляла смола. И уж, конечно, ни в коем бы случае не стал изводить ее на заливку какой-то резиновой статуэтки, дешевки.
— Я понимать, ви не иметь ошень крепкий любофф к этот доктор Хотшес?
Браф, вертя маленькой ложкой, как раз запихивал тесто в крошечный рот статуи, стараясь утрамбовать его там поплотнее. Но действия эти не помешали прочувствованному монологу.
— Когда я всеми правдами и неправдами пытался выбить для себя циклотрон и камеру Вильсона, Ходжес тоже решил заполучить новый резервуар для своих экспериментов по созданию живых существ. Чтобы помешать ему, мне пришлось прибегнуть к испытанному способу: я воспользовался старым, как мир, обвинением в вивисекции. Поднял на ноги своих студентов с их родителелями, а уже те подняли шум.
Ходжес решил, что с моей стороны это грязный трюк. Может, так оно и есть. Как бы то ни было, с тех пор он все время пытается подставить меня с тем, чтобы я вылетел из центра, и прибрать к рукам мой отдел. Да, кстати, мне бы не хотелось, чтобы о нашем разговоре стало известно кому-нибудь еще.
— Отнако… Дас ист неелиханно! — Майер явно пришел в ужас от всего услышанного.
Браф кивнул.
— Знаю. Неслыханно. Но поймите правильно. Мне просто до зарезу был нужен этот циклотрон. И я его получил. Могло быть и хуже… Ну вот, больше наш Гермес не будет все время падать, как Шалтай-Болтай. Что вы еще хотели бы осмотреть, доктор Майер?
— Данке, пошалуй, это есть фее. Время уше поздний и шерес шас у меня поезт. Приятно било иметь снакомство с вам, доктор Браф.
— Взаимно. — Браф поставил статуэтку на стол и вышел вслед за немцем, оставив лабораторию в полном распоряжении красавца-Гермеса да кошки по имени Табби, одной из привилегий которой было недавно отвоеванное право спать на циклотроне…
Часы в лаборатории показывали четыре часа утра. Тишину нарушали лишь два чужеродных момента — негромкое гудение часового табло да это сладкое кошачье посапывание.
На столе неподвижно замер Гермес — точно в том положении, в котором его оставил Браф. Маленький бог из белой резины, освещенный лишь падающим из окна светом, внешне выглядел самой обычной статуэткой.
Зато внутри него, а-ах!.. Ну да, в еще только что отсутствующих внутренностях, в недавно полых пустотах, как нарочно залитых чудесной смолой, что-то происходило. Осуществлялось. Пока непознаваемо. Какое-то физическое действие. Поначалу едва заметное, но пробуждение. Вздрог или плеск. Шум. Вроде, как слушаешь раковину. И вдруг — тишина. Ну как отрубило… Укол тока? Перемена тона? Интенсивности? Неужели движение? Нет же! Нет. Ну почему нет?
Именно так. То здесь, то там, мелкое, как искра, что-нибудь пробегало и вспыхивало. Его не было видно глазом. Не скорлупка ж яичная, которая ломается изнутри, перекусывается зубом иль клювом. Но, подключи один из тех зловещих аппаратов, которыми была забита лаборатория, непременно бы зафиксировалось незначительное колебание, зигзагообразная линия. Или скачок электричества, или какая-нибудь полуфаза. Вспышка. Перемена валентности. Набор хромосом. Там мало-помалу объявлялась жизнь. И объявлялась с немыслимой, с бешеной скоростью, учитывая общемировую практику, традиции эволюции и отсутствие психологической помощи со стороны. Без шуток — там формировалось мышление, а вслед тому — уже зыбилось, приобретая в туманах сознания какието конкретные детали, очертания не дымка в кювете, а личности.
Резиновая фигурка вначале перестала быть предметом из глупой резины. Потом — просто фигуркой. Потом — предметом. Каким-то там, к бесу, дурацким предметом, который еще вечером являл собой неотъемлемую часть погруженной в сумрак лаборатории.
Что, где, когда, кто, почему и как?
Без понятия.
Гермес не знал ответа ни на один стоящий вопрос. Да и сами вопросы при этом деликатном моменте проявления физической жизни были, простите, более чем неопределенными. Зато в нем росло и крепло желание знать и понимать. Он обвел взглядом лабораторию. Медленно. Разглядывал этот мир через отверстие, что являлось его полуоткрытым ртом.
И, лишь попадая в который, тусклый свет достигал поверхности резиноподобной массы внутри. Поначалу Гермес различал лишь тусклые световые пятна, но по мере того, как его новые зрительные нервы все больше осваивались, эти глаза стали улавливать и очертания отдельных предметов. Он не ведал названий, не понимал ни значений, ни определений, ни сущности, но уже мог на глазок, на свой новорожденный глазок — отличить круглую трубу кваркоуловителя от квадратной крышки стола.
Ба! Его внимание привлекло движение секундной стрелки настенных часов. Он уставился на нее. И совершенно, надо сказать, беззастенчиво. Объял. Оценил. Как съел. В миг, Соотнес с циферблатом. Здорово. И гудит, и бегает. И изменяет окружение. И вправду здорово. Но — без понятия. Повидимому, некоторые вещи тут двигались, жаль — не все. Во всяком случае, те немногие части его собственного тела, которые находились в поле зрения, оставались неподвижными — даже когда он предпринял первую попытку шевельнуть неуклюже вытянутой вперед рукой. Еще больше времени понадобилось на то, чтобы уловить чуть слышное дыхание спящей кошки. Он напрягся, и в мозгу у него как будто чтото щелкнуло. Ой!