Страница 37 из 62
- Убивать приходилось?
- Приходилось, но счет я не вел. В бою-то стреляешь, смотришь - вроде упал, а убит он или спрятался, кто его знает? Иногда, конечно, видишь, что попал. Зрение-то у меня хорошее было. Я когда в разведку ходил, всегда был как впередсмотрящий на корабле: "Володька, смотри лучше!" Я ночью как кошка видел. Главное - мины заметить. Растяжки - они же в траве, низенькие. Только когда ракету немцы пустят, замрешь и видишь, Ага! Вот она, растяжечка впереди.
- А как себя вели немцы, когда их захватывали?
- Ну, сопротивлялись, конечно. Ведь в момент опасности у человека утраиваются силы. Но от таких волков, как Фомичев и Александров, ни один немец не уходил! Ни один! Не было случая такого! Хоть какой он здоровый ни был! Как скручивали? Обыкновенно - руки за спину, голову за волосища назад, в пасть кляп. Старались голову так назад дернуть, чтобы подломить позвоночник, но так, чтобы не убить, а только оглушить. Главное внимание на руки - чтобы ни за автомат не схватились, ни за нож.
- А немцев не брили?
- Да нет, у них все с волосами, редко кто встретится с короткими волосами. Немцы вообще-то осторожные люди, аккуратные. Правда, иногда удавалось и их застать врасплох. Один блиндаж, я помню, разбомбили. Подобрались мы тихо. Дозорные спали. Мы их скрутили - кляп в рот и за окоп выбросили. Сапер аккуратно проделал проход, и в этот проход накидали гранат, потом двое вскочили в блиндаж и по нарам из автоматов... Может, кто и остался жив, неизвестно. Уже когда отходили, немцы со всех сторон стали из минометов и гранатометов стрелять (такие специальные гранаты, которые насаживались на винтовочный ствол и выстреливались холостым патроном метров на 50. У нас тоже такие были) и из пулеметов перекрестным... Еле ушли. Вот тогда мне осколок в ногу попал. Хорошо, что в ватных штанах был.
Вообще, у меня три ранения и контузия, но ни одной справки о ранениях у меня нет, поскольку все они были легкие, а у нас в роте свой санинструктор был, осетин Саша Геворков, вроде так его звали. Он у нас еще и переводчиком работал, поскольку немецкий в совершенстве знал. Вот он нас лечил. Ранило меня первый раз в ногу. Сапог стащили - разрезали. Вынул он этот осколочек, реванолью промыл: "Эх, Володька! Две недели попрыгаешь, лошадей постережешь, и все будет нормально". А потом в пятку пуля попала. Каблук пробила, мякоть пробила и в кость уперлась. Он сказал: "Если будет сильно болеть - значит, трещина. Пулю я вытащил, но резать я тебя не буду - если будет нагноение, тогда разрежу". Но все, как на собаке, зажило. Погиб он. Прибежали в окоп - где Саша? Командир: "Ну-ка двое обратно, найдите и притащите". Немцы уже успокоились. Притащили его уже мертвого. Искали-искали ранение. Ремень расстегнули, и из-под гимнастерки прям сгусток крови вывалился. Осколок гранаты перебил аорту под мышкой левой руки. Жалко было такой хороший малый 1920 года.
А вот разведка накануне наступления мне очень запомнилась. Два раза ходили: один раз неудачно, а второй раз удачно. Это числа 15-16 августа под Яссами. Первый раз у нас командир взвода струсил. Далеко нас не повел, а вывел между дивизиями обратно. И доложил, что ходили тогда-то, туда-то. Везде охраняемые объекты. Ну, его сняли и отправили неизвестно куда. Дело темное. Тогда СМЕРШ работал. После этого неудачного похода немцы очень бдительные стали. Стыки между дивизиями стали охранять дозорами и секретами. Ну никуда нельзя было пролезть! Второй раз нас уже хотели по воздуху заслать, а потом полковой разведчик доложил, что есть место, где можно пройти. Действительно, прошли легко, без шума. Был бы шум - не прошли бы, немцы бы не дали. В эту же ночь пришли к штабу их дивизии. А они беспечные: в тылу ведут себя как хозяева. Раздеваются донага. Да что в тылу - и на переднем крае! Сколько раз мы ходили. Вот шуму наделаем - смотрим, немцы в белье выскакивают и стрелять начинают. Культурно жили! Мы-то спали во всем. Сапоги кто снимал, а кто и нет. Так сидишь в секрете или в окопе, и вроде дремлется, и в то же время холодно, особенно зимой. Летом еще можно подремать. Один дремлет, другой смотрит. А вот зимой не уснешь - колотун. Движешься немного, да еще вши едят - мешают.
Так вот нас было 16 человек. Четверо отделились, видимо, уйдя на спецзадание. Нас оставалось 12. Так вот, Фомичев и Александров пошли, сняли часовых и комендантский взвод забросали гранатами. Штаб обчистили, документы в мешок, генерала в плен взяли, положили на плечи и поперли. Шуму-то наделали, там уже из соседних деревень едут! Мы от деревни ушли, обогнули кукурузное поле, что рядом с ней было. Наш командир взвода - умный малый, какой-то порошочек нам всем дал. Мы всю одежду натерли и по кукурузе обратно. Легли и трое суток лежали. Ни есть, ни курить! Жара - ой-ей! Пить хочется! Вода была, правда. Мочились под себя. Такое можно выдержать, только пока молодой! Если бы пошли - нас где-нибудь настигли. Вот, а потом он нас повел и вывел на тот участок, где мы перешли линию фронта. Надо было, может, левей или правей, а тут нас ждали. Командир говорит мне и Павлику Федоренко: "Ребята, идите, а мы их задержим". Мешок документов нам дали, а генерал с ними остался. Куда нам его? Что они с ним сделали? Наверно, прирезали. Там Павлюк такой был - ему что курицу зарезать, что человека. Тем более немца. Вот мы двое только и прошли, хотя Павлика в ногу и руку ранило. А что с теми ребятами стало - я не знаю. Я потом никого из них не видел. Говорили, что Фомичев и Александров в полк вернулись. Ребята они были хваткие - нигде не пропадали, но они - в полку, полк впереди, а я вроде при штабе, так что я их не видел. Вот это удачно мы сходили. Потому что перед самым наступлением кучу документов принесли.
А когда наступление началось, нам с Павликом доверили пленных водить. Мы их в тыл отправляли - человек 70 дадут, и они идут покорные, как телята. В селении остановимся, кто-нибудь им поесть даст. Ни одного у меня не убежало. Один раз, правда, был случай, после которого меня хотели в штрафную отправить. Я был в штабе дивизии. Мы пришли с Павликом. Его куда-то отправили, а мне командир разведки сказал: "Тебе, Зимаков, нужно отвести четырех пленных в штаб корпуса, и, не дай Бог, они убегут - это очень опасные люди". Дело уже осенью было, во второй половине дня. Вот командир объясняет: "Если по шоссе идти - это 15 километров будет, а если по проселку, то 7-8". Ну, думаю, пойду по проселку - куда они денутся - автомат у меня. Я - на лошади. Обыскали их - оружия нет, но руки и ноги свободны. Шли-шли - кукуруза пошла. А она там о-го-го какая! И вдруг один из них резко оборачивается ко мне. Лошадь аж немного вспрянула. Выстрел. Я из автомата его шлеп. А эти трое в разные стороны - один влево, двое вправо. Левого я из автомата убил. По тем двум стреляю - кукуруза шуршит, головки мелькают. А уже темнеть начало. Ну, ладно, думаю - поеду. Тот, кто стрелял, - лежит, и левый тоже недалеко убежал. Я пошел по следам. Одного нашел, тоже убитый. Я слез, пульс пощупал. Готов. Тепленький, но готов. Я пошел дальше. Лошадь на поводу веду. Автомат в руке на изготовку, ремень на шее. Он, правда, тяжелый, наш ППШ. Я одно время немецкий таскал, а потом запретили. Правда, в разведку только с немецкими ходили. Они безотказные, хорошие. ППС тоже не плохой - легкий, удобный, а у ППШ диск по горбушке бьет. Иду-иду, и тут крик:
- Стой!
- Стою, - говорю я, а сам автомат держу.
- Кто такой?!
- Вот, сопровождал пленных. Двоих там уложил, а один за мной недалеко лежит. Стреляли в меня, да лошадь спасла.
- А мы, - говорит, - в картошке одного нашли - он раненый. Ботвой прикрылся.
Это оказались заградотрядовцы. Забрали они его, а мне расписку дали, что всех уничтожил. Заградотряд - войска НКВД. Они вылавливали дезертиров, солдат с "5-го Украинского фронта", болтающихся в тылу. А то некоторые из госпиталя идут, где-нибудь в село зайдут, напьются, вот их и отлавливали. Мы раз одну бабку ограбили. Это еще на Украине было. Пришли ротой в селение, а кухня отстала. Жрать хочется! И вот бабка говорит: "Ребята, у меня такая коняка! Двухлеток! Немцы меня ограбили. Хорошо, что Красная армия пришла и коня вернула!" А где он? А вон - в сарае стоит. Ночью наши два грабителя вывели коня за село, застрелили и - в котел. Ох, она плакала! Но, уходя, мы ей отдали другого коня.