Страница 52 из 63
Вот странный парадокс, пока дети росли, времени на них катастрофически не хватало, а теперь он мог позволить себе часами спокойно общаться с детьми, говорить, спорить, что-то им рассказывать. Как-то так уж получилось, что всю семью вместе удалось собрать только здесь, в Сибири. И они с Катькой были счастливы, глядя на сыновей и дочку, которые, тоже устав от ранней самостоятельности, с радостью тянулись к родительскому теплу. Да и компания подобралась в закрытом для посторонних поселении на берегу Великой реки на редкость симпатичная. После долгих метаний Плавский наконец обзавелся стоящими и профессиональными заместителями и помощниками. Хотя, конечно, подковёрная борьба за близость к телу не прекращалась и поныне, но в нее, слава Богу, были втянуты не все, а только некоторые главы семейств, что позволяло прочим домочадцам наслаждаться роскошью общения, тишиной и налаженным бытом. Почти каждую субботу ближе к вечеру, как правило, затевалась вечеринка в складчину, на которую неизменно приглашали губернатора, и он действительно нередко присоединялся к ним. Пили вино, смеялись, ели необыкновенно вкусные шашлыки и слушали анекдоты, непревзойденным рассказчиком которых был Плавский, пели старые, уже начавшие забываться песни, резались в переводного дурака или стучали костяшками нардов. Мужики уходили в свою таинственную баню, женщины, сгруппировавшись вокруг мудрой и обаятельной Ноны Шалвовны, принимались за перемалывание произошедших на неделе событий и новостей, и несчастен был тот человек, который попадал под их жернова.
Одним словом, за окном Малютиного дома текла размеренная жизнь колониального поселения середины девятнадцатого века, обустроенная с современным комфортом. Так повелось исстари, в Сибири выходца из-за Урала никогда не считали своим и неизменно требовали от него подтверждения своей персональной, особой приверженности местному патриотизму, что ли. Посланцы с большой земли этого, как правило, не понимали, обижались, а если их было много, как в администрации Плавского, замыкались в свои поселения, вели себя по отношению к местным с вызывающим высокомерием, чем ещё больше настраивая против себя местную элиту. Представители аборигенного населения на заповедной территории спецобъекта «Кедры» появлялись редко, не считая, конечно, обслуги и охраны. Но именно сегодня должен был состояться большой сбор местных управленцев. И инициатором этого сбора был Скураш.
Первые звоночки чего-то неладного Малюта почуял еще в начале недели. На еженедельном совещании губернатора с руководителями основных федеральных структур в минувший вторник царила какая-то звенящая отчужденность. Это заметил даже Плавский и попытался своими анекдотами и армейскими шуточками хоть как-то расшевелить насупившихся силовиков, однако, в ответ получил лишь натянутые дежурные улыбки. Доклады и ответы генералов были до предела сухими. Совещание, как правило, растягивающиеся, с обязательным чаепитием, часа на полтора, в этот раз закончилось в какие-то тридцать минут.
— Чего это они у вас сегодня такие сухие, как рыбец осенью на ростовском базаре? — спросил губернатор у Малюты.
— Сам удивляюсь. Пойду разбираться, — пожал плечами Скураш.
— Ну разбирайтесь, разбирайтесь! И еще, я бы вас попросил не препятствовать Пилюрскому формировать генеральский клуб. Ничего здесь противозаконного нет, а вот лишняя смычка губернатора с силовиками и сильными края сего не помешает, да и вас туда следует ввести, а то, как же мы водку пить без царева ока будем?
Малюта предпочел ничего не ответить и, попрощавшись, ушел. Москва очень настороженно и ревниво относилась к смычке региональных федералов с губернскими структурами. А здесь и вовсе нечто странное получалось: губернатор, сам в прошлом боевой генерал, создает генеральский клуб во главе с самим собой. Запретить ему это формально никто не мог, но и поддержать этакую затею Москва опасалась — мало ли до чего они там в неформальной остановке доклубничают. Скурашу начальство строго настрого наказало: в клуб войти и о каждом его заседании докладывать отдельным сообщением.
Полдня Малюта бился над разгадкой утреннего молчания лампасных ягнят — все без толку, а после обеда заглянул без предупреждения к начальнику местного управления ФСБ, с которым у него как-то сразу сложились приятельские отношения, да и жены их сдружились.
Владимир Леонидович был уже изрядно навеселе.
— А, Малюта Максимович, проходи, проходи! А я тебя почему-то раньше ожидал…
— С чего это ты, Володя, при свете рабочего дня водочкой пробавляться решил?
— А вот решил и все, — и, заглянув в свою крохотную комнатку отдыха, половину которой занимал огромнейший сейф, позвал: — Выходи, Никита Савельевич, негоже от царёва наместника прятаться, мы же с тобой как-никак государевы люди.
Никита Савельевич, крупный, почти двухметрового роста, мужик, был генерал-лейтенантом милиции и возглавлял краевое управление МВД. Разные о нем ходили слухи: и что отец его из бывших немецких пособников, и в здешние края был сослан по путевке «Смерша» сразу после войны; и что сам главный милицейский начальник крепко связан с небезызвестным Драковым и его руками в одночасье расправился со всем организованным уголовным элементом. Однако все это было далеко от Малютиных интересов, если что не так, пусть с этим разбирается министерство и служба собственной безопасности, а лично его милицейский начальник вполне устраивал.
— Я тебе, Савельич, говорил, что вдвоем пить негоже, но вот, слава Богу, третий подошел. Малюта, вы не побрезгуете скромным генеральским застольем? Прошу вас.
Скураш не стал отказываться и молча присел за стол совещаний, уставленный нехитрыми закусками.
— Ну, так с чего генералы горькую глушат, а? Не скажите, буду пить не чокаясь…
— Ты видишь, товарищ главный мент, как за больное сразу цепляет? Главное, и пить, вроде, не отказывается и в то же время сам по себе, особняком! Покажи-ка ему бумагу, Савельич…
— Да зачем? Можно подумать, что он ее не читал еще до отправки? Давайте выпьем, да я побегу… -
— Никуда ты не побежишь! Кабинет твой за стенкой, а, послушай, давай прямо сейчас дадим команду размуровать дверь, что соединяла наши кабинеты! И на черта ее наши предшественники заглушили? Нет, это несправедливо! Органы должны быть во! — он с силой сжал кулак. — Вместе должны быть органы! Малюта Максимович, ты это поддерживаешь?
— Да вы и так уже вместе, ближе не бывает! Никита Савельевич, а какую бумагу я должен был прочитать до отправки? — не удержался Скураш.
— Какую-какую? Да вот эту! Которую вы со своим губернатором в Москву направили, — ответил вместо милиционера Владимир Леонидович и, вынув из-под милицейской фуражки, лежащей на столе, вчетверо сложенные листы бумаги, шлепнул их перед Малютой. — Вот, читай! Мне на Лубянке говорили, что ты иезуит и на иезуита учился, но я не думал, что до такой степени!
Малюта пропустил мимо ушей пьяную колкость и принялся читать адресованное министру внутренних дел письмо. Довольно-таки неплохим языком на двух страницах излагались все сплетни и слухи о начальнике местной милиции, сам он обвинялся в потворстве бандитам и коррупционерам. Завершалась эта дурно пахнущая бумага призывом срочно прислать комплексную проверку и отстранить от должности нынешнего краевого милиционера. Под письмом красовалась птицеподобная подпись Плавского.
Малюта онемел от прочитанного и машинально опрокинул в рот налитую рюмку водки.
— Дурдом какой-то… Откуда это у вас?
— Из министерства, сегодня утром «фельдом» доставили министру, а мне ребята по дружбе копию скинули… — досадливо крякнув, ответил Никита Савельич.
— И на меня приблизительно такая же телега на Лубянку сегодня прикатила, только я там — конченый алкаш и бездельник. Директора на месте пока нет, так что дружескую копию показать не могу, без доклада побоялись передать…
— Прокурор тоже алкоголик и мздоимец, — перебил чекиста милиционер, — начальник налоговой полиции — казнокрад и развратник, председатель краевого суда — гомосексуалист, мужику почти семьдесят лет, позор! А заправляет всей этой бандой дегенератов, спикер краевого законодательного собрания господин Шусь!