Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 46 из 51

После пирушки бессонный Сулла отправился в сторону Рима, но в город не вошел. Его гонец, посланный заранее, созвал Сенат в храме Беллоны на Марсовом поле. По дороге к Беллоне Сулла остановился, чтобы удостовериться в том, что шесть тысяч пленных собраны рядом с храмом, и отдал необходимые распоряжения. После этого он слез с мула на довольно запущенном пустыре, который издавна называли Вражеской землей.

Конечно, когда звал Сулла, никто не посмел не явиться, поэтому в храме уже ждали около сотни человек. Они все стояли. Было бы неправильным ждать Суллу, сидя на складных стульях. Несколько человек держались спокойно, невозмутимо — Катул, Гортензий, Лепид. Некоторые были напуганы — Флакк, Фимбрия, младший Карбон. Но большинство были похожи на овец, с пустым взглядом, но норовистые.

В доспехах, без шлема, Сулла прошел сквозь их ряды, словно этих людей не существовало, и поднялся на подиум статуи Беллоны, которая появилась здесь только после того, как стало модным наделять человеческими чертами даже древних, безличных римских богов. Поскольку статуя богини войны тоже была облачена в доспехи, она выглядела под стать Сулле — вплоть до агрессивного взгляда на слишком уж греческом лице. Но она обладала хоть какой-то красотой, в то время как о Сулле сказать такого было нельзя. Для большинства присутствующих его внешность явилась шоком, хотя никто не посмел даже шевельнуться. Парик оранжевых кудрей слегка сбился на сторону, алая туника вся в грязи, красные пятна на лице ярко выделялись среди остатков белой, как у альбиноса, кожи, словно озера крови на снегу. Многие из собравшихся были опечалены, но по разным причинам: кто — потому что знал его хорошо и любил, а кто — потому что ожидал, что новый властелин Рима будет, по крайней мере, похож на настоящего властелина. А этот человек выглядел скорее как пародия на него.

Когда Сулла заговорил, шлепая губами, его речь трудно было разобрать. Однако инстинкт самосохранения заставил их понимать каждое произнесенное им слово.

— Я вижу, что вернулся как раз вовремя, — сказал он. — Вражеская земля заросла сорняками. Все надо хорошо вымыть и заново покрасить. Камни основания дороги торчат сквозь дорожное покрытие. Прачки на территории сборного пункта на Марсовом поле развешивают белье. Славно вы трудились на благо Рима! Дураки! Подлецы! Ослиные задницы!

Его обращение, вероятно, продолжалось бы в том же духе — едкое, саркастичное, злое. Но после того как он выкрикнул «Ослиные задницы!», слова его потонули в страшной какофонии шума, донесшегося со стороны Villa Publica, — крики, вой, визг. Сначала все делали вид, что все еще слышат речь победителя, но потом шум стал слишком тревожным, слишком жутким. Сенаторы задвигались, раздалось бормотание, все принялись беспокойно переглядываться.

Все стихло так же внезапно, как и началось.

— Что, овечки, испугались? — съязвил Сулла. — Ведь нет причины бояться! Просто мои люди наказали пару преступников.

После этого он спустился со своего насеста между ступнями Беллоны и вышел вон, казалось, ни на кого не глядя.

— Боги! Он действительно в плохом настроении! — сказал Катул своему зятю Гортензию.

— Похоже на то, и я не удивляюсь, — ответил Гортензий.

— Он вытащил нас сюда только для того, чтобы мы послушали это, — заметил Лепид. — И кого же он наказывал, ты знаешь?

— Своих пленных, — объяснил Катул.

Так оно и было. Пока Сулла обращался к Сенату, его люди казнили мечами и стрелами шесть тысяч пленных на сборном пункте Марсова поля.

— Я буду вести себя очень хорошо при любых обстоятельствах, — признался Катул Гортензию.

— И почему же? — полюбопытствовал Гортензий, намного более заносчивый и уверенный в себе.

— Потому что Лепид был прав. Сулла позвал нас сюда только для того, чтобы мы послушали крики умирающих людей, которые посмели противостоять Сулле. То, что он говорит, не имеет никакого значения. Но вот что он делает, имеет огромное значение — для каждого из нас, кто хочет жить. Мы должны вести себя очень хорошо и попытаться не раздражать его.

Гортензий пожал плечами:

— Полагаю, ты слишком уж остро реагируешь, дорогой мой Квинт Лутаций. Через несколько недель он сойдет на нет. Он заставит Сенат и собрания легализовать его подвиги и вернуть ему полномочия, потом засядет в Сенате среди консулов в переднем ряду, и Рим заживет своей обычной жизнью.

— Ты действительно так считаешь? — Катул поежился. — Как он это сделает, понятия не имею, но я считаю, что мы будем жить под неусыпным пристальным взглядом Суллы, который надолго займет высшую ступень власти.

Сулла прибыл в Пренесте на следующий день, в третий день ноября. Офелла радостно приветствовал Суллу, жестом показав на двух печальных солдат, стоявших под стражей неподалеку.

— Знаешь их? — спросил он.

— Возможно, но не припомню имен.

— Два младших трибуна из легионов Сципиона. Они примчались, как пара греческих мошенников, утром после твоего сражения у Квиринальских ворот и пытались убедить меня, что сражение проиграно и ты убит.

— Неужто, Офелла? Ты ведь не поверил?





Офелла весело рассмеялся:

— Я хорошо знаю тебя, Луций Корнелий! Чтобы убить тебя, понадобится нечто большее, чем кучка самнитов.

И жестом фокусника, вынимающего кролика из горшка, Офелла вытащил откуда-то из-за спины голову Мария-младшего.

— А-а! — воскликнул Сулла, рассматривая голову. — Симпатичный был мальчик, правда? Лицом похож на мать, конечно. Не знаю, в кого он пошел умом, но уж определенно не в отца. — Удовлетворенный, он отбросил голову. — Сохрани ее некоторое время. Значит, Пренесте сдался?

— Почти сразу же. Как только я выстрелил головами, которые принес мне Катилина. Ворота сразу распахнулись, и они хлынули из города, размахивая белыми флагами и колотя себя в грудь.

— И Марий-младший с ними? — удивился Сулла.

— О нет! Он кинулся к сточным канавам, пытаясь сбежать. Но я еще за несколько месяцев до этого приказал перегородить все стоки. Мы нашли его около одной из таких перегородок с мечом в животе. Его слуга-грек плакал рядом, — рассказал Офелла.

— Ну, что ж, он — последний, — удовлетворенно молвил Сулла.

Офелла пристально посмотрел на него. Не похоже было, чтобы Луций Корнелий что-то забывал.

— Один еще на свободе, — быстро заметил Офелла и тотчас прикусил себе язык: этому человеку не требовалось напоминать, что и у него есть недостатки!

Но Сулла остался спокоен. Он только широко улыбнулся:

— Ты имеешь в виду Карбона?

— Да, Карбона.

— Карбон тоже мертв, дорогой мой Офелла. Молодой Помпей захватил его в плен и казнил за измену на рыночной площади в Лилибее в конце сентября. Замечательный парень этот Помпей! Я-то думал, что у него займет несколько месяцев организовать дела на Сицилии и покончить с Карбоном. Но он все провернул за один месяц. И еще нашел время, чтобы отослать мне голову Карбона со специальным гонцом! В горшке с уксусом! Это точно голова Карбона, — хихикнул Сулла.

— А старый Брут?

— Предпочел покончить с собой, лишь бы не выдать Помпею, куда ушел Карбон. Но это не имело значения. Команда его корабля — он пытался поднять флот на защиту Карбона — поведала Помпею, конечно, все. И мой поразительно эффективный молодой легат послал своего зятя на остров Коссира, куда сбежал Карбон, и привез его в цепях в Лилибей. Но от Помпея я получил три головы, а не две. Карбона, старого Брута и Сорана.

— Сорана? Ты имеешь в виду Квинта Валерия Сорана, ученого, который был плебейским трибуном?

— Именно его.

— Но почему? Он-то в чем провинился? — в изумлении спросил Офелла.

— Он громко выкрикнул тайное имя Рима с ростры, — сказал Сулла.

Офелла открыл рот и задрожал:

— Юпитер!

— К счастью, — солгал спокойно Сулла, — Великий Бог заткнул уши присутствовавшим на Форуме, и вышло так, что Соран кричал глухим. Все хорошо, мой дорогой Офелла. Рим выживет.

— О, какое облегчение! — воскликнул Офелла, вытирая пот со лба. — Я слышал о всяких странных поступках, но сказать вслух тайное имя Рима — это уму непостижимо! — Он еще о чем-то подумал и не мог не спросить: — А что Помпей делал на Сицилии, Луций Корнелий?