Рожденная чародейкой

– Да, – сказал Галлентайн. – Вы сможете сами прятать свои деньги и находить их, когда пожелаете.

– И я запомню… как ехал на коне с королем?

– Вы еще помните это? Кирка закрыл глаза, представил.

– Ага.

– Тогда вы запомните это на всю жизнь, – пообещал управляющий.

Кирка так взволновался, что не мог слова сказать. Он только кивнул, но столь решительно, что Галлентайн улыбнулся.

– Очень хорошо, сэр, – сказал управляющий с искренним уважением.

И повел его к Способствующему. Они поднялись на самый верх башни Посвященных, где пришлось ждать некоторое время, пока Способствующий приготовится. Смотреть отсюда, из бойницы для лучников, вниз было все равно что смотреть с горы. На востоке в свете утреннего солнца сверкало озеро Доннестгри.

На волнах его качались тысячи судов – лодки с высокими носами, на которых перевозят товары, и плоты, связанные на скорую руку из бочек, накрытых сверху досками. Кирка помахал рукою, но никто ему не ответил.

– Вот бы мне поплавать на лодке, – сказал Кирка.

– Только не с этими бедолагами, – отвечал Галлентайн. – Все они больны. Король приказал вывезти их по реке в безопасное место. Здесь же вместо воздуха все еще заклятия горной колдуньи. И за ночь от них умерло очень много народу.

Кирка пригляделся повнимательнее и увидел, что плоты и лодки и в самом деле нагружены ранеными, пострадавшими от опустошителей и во время землетрясения. Все перевязанные, укрытые одеялами. Среди них были и дети, и седые старики. Кирке стало их жаль. Но прокатиться на лодке все равно хотелось.

Вскоре к ним вышли Способствующий с форсиблем и будущий Посвященный.

Способствующий приставил форсибль, железную палочку с клеймом, к груди юноши, который согласился стать Посвященным Кирки.

Потом он запел высоким птичьим голосом. Кирка даже заслушался, и отвлекли его только запах горящей плоти и страдальческий вскрик Посвященного.

Способствующий помахал форсиблем. От дара ума исходила полоска света, повисавшая в воздухе, словно огненная змейка. Затем, продолжая распевать тонким голосом, Способствующий прижал форсибль к руке Кирки.

Кирке сделалось вдруг так хорошо, как не было никогда в жизни. Форсибль обжег руку, в голове его что-то вспыхнуло, и вся она как будто наполнилась изнутри светом. В тот же самый момент он увидел, как потускнели глаза Посвященного. Юноша уставился на него с открытым ртом, похожим на дверь, распахнутую в пустую комнату.

И все это Кирка действительно запомнил на всю жизнь.

ГЛАВА 20

НЕВИДАННЫЕ ДРАГОЦЕННОСТИ

Кости опустошителей стали излюбленным трофеем рофехаванских воинов еще во времена короля Харилла, и купцы прозвали их «опустошительским хрусталем». Лучшим украшением своею дома многие лорды считают прибитые над дверьми зубы, а то и целые черепа, а из обломков кости мастера выделывают кольца, браслеты и ожерелья.

Свежие кости и зубы прозрачны, как кварц, обычно имеют голубоватый или аквамариновый оттенок. Порой примеси придают им молочный отлив, и кажется, будто внутри выписан образ дерева или какого-нибудь зверя. В отличие от кварца кость опустошителя приобретает через несколько десятилетий красновато-золотистый оттенок, а через двести-триста лет становится сочного красного цвета. Такие старые кости весьма ценятся в Индопале.

Ремесленники работают с ними, но работа их стоит очень дорого, поскольку взять кость опустошителя может только алмазный резец.

Миррима настояла на том, чтобы Боринсон хорошенько поел перед выездом из Балингтона. Лихорадка у него прошла, рана заживала быстро, но, не имея больше даров, он нуждался в еде и отдыхе, как и любой обычный человек.

Бальзам Биннесмана Миррима использовала не весь, и ей хватило еще раз натереть им плоть мужа, окунув руки в воду и начертив исцеляющие руны. Боринсон принимал ее помощь терпеливо.

На коже его не осталось и шрама, но полного восстановления все же не произошло. В мошонке была лишь малая толика жидкости и никаких яичек.

У хозяйки постоялого двора Миррима выпросила маленький горшочек и осторожно переложила в него остаток бальзама.

Потом они сели за стол. Но спокойно поесть не удалось. Служанка не сводила с ее мужа глаз, в окна и в дверь то и дело кто-нибудь заглядывал. После отъезда короля весь постоялый двор пришел в движение. Хозяйка, кухарка, конюхи и прочие работники немедленно собрались и занялись обсуждением последних – событий.

– Ну, видели нашу новую королеву? – сказала хозяйка. – Я и не знала, что у дочери Сильварресты такая темная кожа.

– Тайфанская кровь, – сказал конюх.

– Не знаю, не знаю, – отмахнулась хозяйка. – Но насчет его выбора будут много языками молоть. Она, конечно, похожа на индопалку, хотя, если вы меня спросите, от этого она выглядит экзотически.

– Самое слово, – сказал конюх, – экзотическая – это она и есть. Эта Иом Сильварреста не уродина, нисколько.

Хозяйка, у которой волосы были светлые, как солома, сказала:

– Однако есть о чем задуматься. Не выйдет ли из моды белая кожа?

Они обсуждали каждое слово, сказанное Иом и Габорном, и слышно их было так хорошо, словно комната хозяйки примыкала непосредственно к стене общей залы.

Вскоре на постоялый двор набежал народ – добрая половина деревни. И Миррима услышала, как кто-то из крестьян громко сказал:

– Говорят, тут одного рыцаря королевский чародей превратил из мерина в жеребца!

В зале сразу же наступила тишина. Потом собравшиеся начали хихикать и подталкивать друг друга локтями, бросая взгляды на Боринсона. Он делал вид, что не замечает, но лицо его побагровело. Весть о чудесном исцелении, будто бы совершенном Биннесманом, разлетелась с невероятной быстротой. На него украдкой пялились все. Словно ждали, что он сейчас прямо у них на глазах отрастит себе новый комплект мужских органов.

Затем вошла хозяйка и спросила:

– Желают ли сэр и мадам… э-э-э… отдельную комнату?

Боринсон наконец взорвался. И закричал:

– Зачем? Будет мне нужна случка, займусь этим на улице, как кобель, там уж всяко поменьше народу!

Посетители примолкли. Кое-кто начал пятиться поближе к стойке, опасаясь, как бы рыцарь не вытащил сгоряча оружие.

Боринсон отшвырнул кружку и выскочил на улицу, весь красный, не зная, куда девать глаза. Миррима тихо извинилась перед хозяйкой, положила на стол деньги и выбежала вслед за мужем.

Она радовалась, что не пришлось доедать завтрак.

Боринсон быстро вошел, почти вбежал, в конюшню. Начал седлать своего коня, большого, могучего, специальной породы, способного нести вес рыцаря в полных доспехах и вес собственной брони.

– Идиоты проклятые, – бормотал он, подтягивая подпругу.

Затем повернулся и посмотрел на жену, ожидая, пока та заберется в седло.

– Кричать на хозяйку было ни к чему, – сказала Миррима. – Она ничего дурного не имела в виду. Это маленькая деревушка. Приезд сюда Короля Земли – это величайшее событие со времен… да за все времена. Конечно, люди будут о нем говорить.

Лицо Боринсона так и горело от смущения. Он пробормотал:

– Эх-ой, даддли-ой! Как растут его орешки, не смешно ли, братец мой?

– Не поняла.

– Мои… моя беда станет темой для песен всех до единого менестрелей, – сказал он. – Сколько лет уже они поют эту проклятую балладу про меня и барона Полла.

И он был прав. Куда бы он сейчас ни отправился, его ожидало всеобщее внимание. Остановить слухи было невозможно. Оставалось только надеяться, что его не будут считать теперь лишь наполовину мужчиной.

– Ну что ж… – начала Миррима рассудительно, – если кто спросит, я скажу чистую правду: орешки у тебя выросли еще больше, чем были. И стали самыми волосатыми и самыми поразительными орешками, какие когда-либо украшали мужчину.