Страница 35 из 66
Итак, заговоры в пользу того или иного претендента остаются внутренним делом. Заговорщиков всегда сравнительно небольшое число. Но романовский страх перед заговорами, действительными и вероятными, только крепнет, стимулируя дальнейшее развитие романовской же системы тотальной слежки, системы тайного следствия и тайного же наказания. Кажется, затаенное мучительное ощущение себя «чужими» на престоле сделалось фамильной чертой романовской психологии. Может быть, отсюда легенда об Александре I, ушедшем от престола в отшельничество под именем «старца Федора Кузьмича»; отсюда типы Павла I, Николая I, Николая II – императоров, стянувших свою растерянность жестким мундиром, жестоких от робости и неуверенности. Да и на что опираться Романовым? Сплошные мнимости позади. Национальная доктрина отнимает у них Петра, а и сам Петр, при ближайшем рассмотрении, оказывается опасным демократом. Величайшая императрица – разбойная захватчица трона и убийца мужа. И на каждом шагу в истории Романовых – опасные для них тайны, все приходится переиначивать, прятать, сжигать…
История Ивана Антоновича после свержения, судьба его матери, отца, братьев и сестер – еще один романовский «секрет на весь свет». Обошлась ли Елизавета с ними слишком жестоко? О нет! Когда речь идет о короне и троне, «слишком жестоко» с соперниками не бывает! И, несмотря на то, что «государственные умы» при Анне Леопольдовне – Остерман, Головкин – тотчас сосланы, внутренняя угроза для Елизаветы не миновалась. Свидетельство тому, например, – заговор 1743 года, во главе которого стояли отец и сын Лопухины и графиня Бестужева-Рюмина; заговор в пользу Ивана Антоновича.
При Анне Иоанновне в северную ссылку ушло около сорока тысяч человек. При Елизавете – уже свыше восьмидесяти тысяч. Подобные цифры будут все возрастать при последующих императорах. Романовым страшно, у них нет уверенности в завтрашнем дне, они пытаются обезопасить себя…
Но вернемся к «секрету» ссылки Ивана Антоновича и его родных. Драматическая эта история подробно описана в исследовании барона Модеста Андреевича Корфа «Брауншвейгское семейство». Этот Корф был потомком того самого барона Корфа, который был одним из непосредственных исполнителей приказа о ссылке, и маленький мальчик – свергнутый император – запомнил его как доброго человека. Судьба рукописи труда М. А. Корфа показательна. Хранилась эта рукопись в библиотеке Зимнего дворца, и читать ее могли фактически только члены императорской фамилии. Уже перед самой революцией семнадцатого года опубликованы были две главы. Затем рукопись была забыта аж до 1993 года!..
Исходя из документов, с которыми ему удалось ознакомиться, Корф рисует тоскливую картину жизни ссыльной семьи в Холмогорах. Такая это скудная, отупляющая, лишенная развлечений, наполненная мелочными злобными интригами охранников и малочисленной прислуги, такая это тоскливая жизнь! И все это – в тесных комнатах, при невозможности выйти за пределы двора… И как, наверное, мучительно было терпеть такое падение… Впрочем, Анна Леопольдовна терпела недолго. За время ареста и ссылки у нее родилось еще трое детей (Иван и Екатерина родились еще «на свободе»): Елизавета, Петр и Алексей. При пятых родах она скончалась. Тело ее было отправлено в Благовещенскую церковь при Александро-Невской лавре, где погребены многие представители семьи Романовых, причем места их погребений не были означены ни памятниками, ни надписями. На рапорты императрице о необходимости для Анны Леопольдовны повивальной бабки ничего из Петербурга не отвечали, начальники охраны вынуждены были действовать на свой страх и риск. Вдовый герцог прожил еще долго. Четверо его детей уже в преклонном возрасте высланы были в Данию по договоренности с их родственниками по отцу, датским королевским семейством. Там, в Дании, в Горсенсе, они и умерли. Обращают на себя внимание внешние проявления полнейшей покорности Брауншвейгской семьи. Герцог шлет Елизавете, а затем Екатерине II униженные письма-прошения. В частности, он просил о возможности для его детей получить хоть какое-то образование. Этой возможности ему не предоставили.
Обратим внимание также на имена детей Анны Леопольдовны. Первые двое названы «по Милославской линии»: сын – в честь «родоначальника», Ивана Алексеевича; дочь – в честь матери Анны, Екатерины Ивановны. Далее имена круто «сворачивают на линию Нарышкиных». Елизавета – в честь царствующей уже императрицы, Петр и Алексей…
Но это была, пожалуй, лишь внешняя покорность. Корф приводит донесения о том, что супруг упрекал Анну Леопольдовну, зачем она не ставила его в свое время в известность о все ширившихся толках о заговоре Елизаветы. Он также пытался общаться с солдатами-охранниками. Солдаты эти носили ему в свои именины пироги и называли «сам батюшка». Из чего, однако, наверняка, не следует, будто Антон-Ульрих намеревался поднять бунт. Впрочем, Елизавета подобным же образом налаживала отношения с преображенцами…
Была, однако, в семье Анны Леопольдовны одна личность открыто бунтарская. Это, конечно, вероятный сын придворного живописца Иван Антонович. Наверное, другой такой незаурядной личности после Петра Великого не было у Романовых. С самого раннего детства он был отделен от родителей, затем заключен в Шлиссельбургскую крепость. Кто воспитывал его, остается неизвестным. Но по воспитанию своему это был самый, да нет, что уж там, единственный настоящий русский император за всю историю всероссийской империи. Он знал, кто он, связно рассуждал, умел читать по-церковнославянски, был наставлен в православии и едва ли не склонялся к «древлему благочестию», к «раскольничьим» убеждениям. У него была хорошая память, он помнил раннее свое детство, цитировал читанное. Когда он был еще крохотным младенцем, Елизавета и ее сторонники распространяли слухи о его слабом здоровье. Но вырос он сильным человеком, обладавшим, по всей вероятности, поистине железным здоровьем – такую жизнь он выносил! И бунтовал, не сдавался, отстаивал свои права, в которых был уверен…
Цитата из Корфа:
«20 июля Овцын писал Шувалову: «Доношу вашему высокографскому сиятельству, лекарь был и арестанта видел. (Перед этим Корф упоминает, что это единственный раз, когда прислали к заболевшему узнику врача, до того Иван Антонович вынужден был сам перемогать свои болезни.) Когда лекарь к нему вошел, он весьма оробел, и пока лекарь здесь был, он был смирен и с лекарем говорил весьма порядочно (между прочим, Иван Антонович, как первые Романовы и его дедушка Иван Алексеевич и бабушка Прасковья, никакими языками, кроме своего родного русского, не владел. – Ф. Г.), а как лекарь отъехал, то опять беспокойствовать начал и был в великой амбиции, а особливо против меня. А сего числа по полудни в 6-м часу, когда ему воду на чай подали, он требовал, чтоб ему в чашку наливали, а когда в чашку воду наливать не стали, то он закричал: «Пошлите мне сквернаго своего командира!» Когда ж я к нему вошел и спросил, кого он спрашивал, то он стал меня бранить всякими сквернословиями; я закричал, чтоб он не беспокойствовал, на что он закричал: «Смеешь ли ты на меня кричать? Я здешней империи принц и государь ваш!» Я ему сказал, чтоб он такой пустой бредни не врал, а ежели спокоен не будет и станет врать, то будет крепче содержан и его бить станут…» А вот что писал об Иване Антоновиче в своем исследовании о семье Анны Леопольдовны В. В. Стасов: «Нам представляется молодой человек, с сильным, неукротимым характером… перед нами является юноша, узнавший, вопреки всем предосторожностям и запрещениям под смертной казнью, о царственном своем происхождении и непреклонно, бесстрашно, с достоинством заявляющий о нем, несмотря ни на какие угрозы; наконец, юноша, точно так же, по секрету, контрабандой бог знает от кого и когда научившийся грамоте и познакомившийся твердо и примечательною памятью, со священным писанием и множеством книг религиозного содержания…»
Впрочем, для нас, вероятнее всего, навеки останется тайной, кто же воспитывал и образовывал несчастного Ивана Антоновича. Вероятно, мы многого не знаем и не узнаем. Поскольку «модель Федора Алексеевича» продолжала действовать и развиваться. Так, по вступлении на престол Петра III был издан на основании его устного распоряжения указ о том, чтобы «имеющиеся с известным титулом дела» (то есть все документы периода Ивана Антоновича – от 17 октября 1740 по 25 ноября 1741 года)… что сделать?.. Вы правильно угадали: конечно, сжечь! Предварительно, впрочем, сняв копии, которые предписано было хранить «в запечатанном виде».