Страница 9 из 17
О-Кичи. По-вашему, я поступила неправильно?
Сайто. «Неправильно»! Только и всего? Да мы окончательно опозорились! Зачем ты совершила подобное непотребство?
О-Кичи. Но, господин, вы говорите сейчас нечто совсем противоположное тому, о чем мне постоянно твердят! Когда я пошла в услужение к Консиро-сану, мне сказали, чтобы я ни в чем ему не перечила. Вот я и старалась изо всех сил, выполняла все его просьбы, даже самые неприятные – таков мой долг, моя служба. Я думала, меня похвалят за то, что я принесла ему молоко, а вы бранитесь!.. Вот уж не ожидала!
Сайто. Безмозглая баба!..
О-Кичи. Что это значит, господин? Зачем же вы в таком случае посылали к Консиро-сану такую глупую женщину? Я ведь не по своему желанию туда пошла! Я всей душой противилась этому. Сами же силой принудили меня, а теперь обзываете дурой?! Знать ничего не желаю! Служить у чужеземцев для меня хуже смерти, но раз уж пришлось, я служу честно! Ваша собственная ошибка, что вы отправили к американцам такую дуру… Упрекать меня, бранить и сердиться, право же, бесполезно!
Сайто. Не смей ехидничать!
О-Кичи. Какое ехидство, что вы!.. Если Консиро-сан хочет молока, разве не моя обязанность выполнить его желание? Вы только понапрасну злите чужеземца, отказывая ему в таких пустяках. Из-за этого в ваших переговорах никогда не будет толка!
Сайто. Ну-ну, не дерзи, а то, знаешь!..
О-Кичи. Не беспокойтесь, я вовсе не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Я просто объясняю, как я понимаю свои обязанности, только и всего. И, несмотря на мою усердную службу, на улице мне плюют в лицо. Позвольте спросить вас, господин Сайто, кого мне за это благодарить? А теперь, вдобавок ко всему, вы же называете меня дурой… Не слишком ли это несправедливо? Да, что и говорить, хорошо родиться на свет мужчиной! Сайто. Что такое?… О-Кичи. Нет, я имею в виду не только вас…
Входит лодочник.
Лодочник. Лодка отправляется, господин!
Сайто. Хорошо… А тебе, О-Кичи, я еще попомню твои слова!
(Уходит.) О-Кичи. А мне наплевать!
О-Фуку. О-Киттцан, не надо бы так разговаривать с чиновником!
О-Кичи. Пустяки! Не беспокойся. (Внезапно встает и подходит к дереву, на котором висит клетка с певчей птицей.) Хорошая птица, правда, отец? Это овсянка?
Хозяин. Как же, как же, овсянка!
О-Кичи. Давно она у тебя?
Хозяин. Да уж два года. Стала совсем ручная, людей не боится, ишь как поет-заливается!..
О-Кичи. Да, в самом деле!.. Чудесный голосок! (Не отрывая взгляда от птицы, вдруг открывает дверцу клетки. Птица вылетает и скрывается в небе.)
Хозяин (испуганно). Ох, что ты наделала, сестренка! Я понимаю, выпила… Но такое…
О-Кичи. Отец, продайте мне эту птицу!
Хозяин. Да как же ее продать, когда она улетела?… Вот горе-то!.. Уже и не видать… (Стоит неподвижно, сокрушенно глядя в небо.)
О-Кичи. Ничего, не огорчайся, отец! Вот тебе деньги! (Достает из-за пазухи кошелек и бросает его к ногам хозяина. Потом выливает остатки сакэ в большую чашку-полоскательницу и выпивает залпом.)
О-Фуку стоит неподвижно, глядя вслед улетевшей птице.
Действие третье
Картина первая
Набережная в Иокогаме.
На фоне черного занавеса – одинокое дерево и столб с дощечкой, на которой крупными белыми иероглифами написано: «Иокогамские судостроительные верфи. Направо, Восьмой квартал».
Ранний вечер. Светит луна.
Вдали протяжно звучит гудок парохода.
Пробегают, взявшись за руки и распевая песенку, несколько ребятишек; проходит продавец газет – он причесан еще на старинный манер[67] и несет газеты в ящике, перекинутом через плечо; прогуливается иностранец под руку с женщиной.
Издалека доносится мелодия «Синнай». Звуки музыки постепенно приближаются, и появляется О-Кичи с сямисэном в руках. Она в костюме бродячей певицы, в широкополой плетеной шляпе. За ней, стараясь держаться в тени, крадется человек в убогой куртке ремесленника. Это Цурумацу.
О-Кичи (заметив его). Так это ты!
Цурумацу хочет бежать.
(Останавливает его.) Значит, я не ошиблась, это ты!..
Цурумацу. Мне стыдно… Пусти меня!
О-Кичи. То-то мне все казалось, будто за мной кто-то идет. Только никак не ожидала, что это ты!
Цурумацу. Я недостоин взглянуть тебе в лицо… Пусти меня! Пусти! Мне хотелось хотя бы издали видеть тебя… Мысленно попросить прощения.
О-Кичи. Как же ты узнал меня? Вот уж не ожидала.
Цурумацу. Что ты, сразу узнал! Люди говорили, что недавно появилась красавица певица, бродит по улицам и поет песню «Синнай». Я сразу подумал – не иначе как это ты! Подсказало шестое чувство… Вышел сегодня вечером и все ждал, когда ты появишься…
Кичи. Вот как!.. Значит, ты меня еще помнишь?
Цурумацу. Не надо так, а то я совсем сгорю от стыда! Пусти меня, слышишь! Ну, пусти же!
О-Кичи. Ах, что ты говоришь, Цуру-сан! (С силой хватает Цурумацу за руку.)
В стороне пробегает мальчик из лавки, с большим узлом за спиной.
На сцене темнеет.
Картина вторая
Квартал Мотомачи в Иокогаме. Часть длинного жилого дома-барака, где живет Цурумацу.
Комната Цурумацу. Декорации предельно скупы: слегка обозначен только вход и глубокий стенной шкаф-ниша. Появляются Цурумацу и О-Кичи.
О-Кичи. Вот где ты живешь!
Цурумацу. Оттого мне и не хотелось вести тебя сюда… Что поделаешь, я сейчас в очень стесненных обстоятельствах. Сама видишь, какая бедность…
О-Кичи. Глупости! Лучше взгляни на мою прическу![68] (Снимает широкополую шляпу и прижимается тугим узлом волос к щеке Цурумацу.)
Цурумацу (недоуменно). Ну и что?
О-Кичи. Не понимаешь?
Цурумацу. Нет…
О-Кичи. Какой же ты неотесанный!
Цурумацу. Да я в названиях женских причесок не разбираюсь!
О-Кичи. До чего же ты непонятливый! Разве я о названии прически тебе толкую? Ты посмотри на этот узел… Разве я когда-нибудь так причесывалась?
Цурумацу. А, в самом деле!
О-Кичи (смеется). Наконец-то уразумел! Слушай, Цуру-сан, видишь, как я скромно причесана? По-моему, это самая подходящая прическа для такого жилища!
Цурумацу. Знаешь, мне отрадно слышать твои слова!
О-Кичи. Но почему ты не сообщил мне, хотя бы одним словечком, что живешь здесь? Вот за это я на тебя сердита!
Цурумацу. Прости меня! Прости!.. Никаких оправданий у меня нет. Когда я уезжал с родины, я тебе такое наобещал… Мне было стыдно писать… В Эдо я явился в усадьбу Мисима-сан, думал стать знаменитым судостроителем, а в это время началась смута, все в мире перевернулось,[69] господа Иса и Вакана, на которых я так надеялся, исчезли неизвестно куда… Тут уж стало не до фамилии, не до меча… Какое там! Пришлось надеть эту грязную куртку ремесленника, опуститься еще ниже, чем когда-то на родине… И так мне было стыдно!.. Даже взглянуть на тебя не смею!..
О-Кичи. Разве можно стыдиться своей жены? Мне тоже пришлось пережить немало тяжелого с той поры… Люди кричали мне вслед: «Чужеземка О-Кичи!», «Вот идет жена чужеземца!» – и бранились такими словами, что и повторить нельзя! Тем временем Консиро-сан наконец уехал, меня отпустили, но от тебя вестей не было. Все кругом меня презирали… Я совсем озлобилась, стала много пить, затевать пьяные ссоры. Под конец даже начала выкидывать такие дурацкие номера: пользовалась бумажными деньгами вместо носового платка… Все, что у меня было, истратила подчистую… Да и не хотелось хранить полученное от чужеземцев… В конце концов не стало мне в Симоде житья и я отправилась куда глаза глядят… Поехала в Киото… Но, знаешь, – всюду плохо. Уж не знаю, сколько раз подумывала о смерти…
67
В феодальной Японии мужчины выбривали часть головы надо лбом, оставляя волосы только по бокам и сзади. После 1868 г. специальным правительственным указом такие прически были отменены и введена обычная европейская стрижка по моде тех лет.
68
Будучи гейшей, О-Кичи носила специальную, весьма сложную прическу. Оставив профессию гейши, она стала причесываться как обычная женщина.
69
Имеется в виду буржуазная революция 1867–1868 гг.