Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 19 из 58

Я смотрела на плачущего Будду размером с кулак, вырезанного из шишковатого дерева. Это будет первый мой собственный предмет, который я выкину, — подарок моего ребенка. Но меня остановила мысль о Мэнни.

Уже коснувшись Будды пальцами, я оставила его стоять на полке.

Поднялась в свою спальню, стараясь не думать о Мэнни, который трахался в одной из комнат маминого дома, пока она, скорее всего, сидела внизу в своем кресле в гостиной. Что я задолжала ему кроме чаевых, значительно превосходивших все, что мать платила ему?

Я включила прикроватную лампу. Что я читала, пока не начался этот день? Эмили прислала новый перевод «Дао дэ цзин».[27] Держать тоненький томик было приятно, но, когда я попыталась вникнуть в текст, мне показалось, что все буквы превратились в иксы. Я не рыба, и не дверь, и не тростник и никогда ими не буду. Я — зловонное человеческое существо в духе Лусиана Фрейда.

Над туалетным столиком висел ранний рисунок, который Джейк выполнил с меня. В основу он положил фотографию Карис Уилсон, сделанную Эдвардом Уэстоном[28] еще до того, как она стала его женой. Я сидела в неудобной позе на одном из кухонных стульев из металла и винила, взятом из нашего дома в Висконсине. На мне была детская скаутская шапочка, которую Джейк нарисовал похожей на спортивный берет Карие, лифчик и короткая сорочка. Если вытянуть ноги, она задиралась до самых бедер. Складки сорочки скрывали тело, но рисунок таил приглашение. На нем я переставала быть умненькой студенткой в классных комнатах преподавателей и становилась пинап-красоткой в факультетской галерее при университетской библиотеке.

Я заползла в постель прямо в перепачканной одежде и натянула на себя одеяла, проигнорировав ежевечерние ритуалы красоты, которым научилась, подрастая. Какой взрослой я казалась себе, когда мать впервые намазала мне ступни увлажняющим кремом! Затем настал черед носков и старомодных зашнурованных утяжелителей для лодыжек.

«А то, — сказала мать, — ты стащишь с себя носки посреди ночи и все пойдет насмарку».

Проваливаясь в сон, я вспомнила один из бесконечных звонков миссис Касл за последние годы. Тогда она обнаружила мать в тонких перчатках из датского экологически чистого хлопка, поверх которых были застегнуты алюминиевые наручники. Мать сообщила соседке, что потеряла ключ. Когда это было?

СЕМЬ

Мне было восемь, когда с отцом произошел в мастерской несчастный случай и «скорая» умчала его в больницу. Он не возвращался домой три месяца, и мне не позволяли увидеть его. Мать сказала, что его не будет ровно девяносто дней, что он отправился навестить друзей и семью в Огайо. Когда я спросила, кого именно и почему мы не могли поехать вместе с ним, она зашикала. Визиты мистера Форреста стали более частыми, а Доннелсоны и Левертоны приносили нам мясные хлебцы и запеканки, которые я находила на крыльце, возвращаясь из школы.

Я входила и садилась в столовой готовить уроки. Поворачивала регулятор яркости люстры ровно настолько, чтобы дом не погружался во мрак с наступлением темноты. Мать спускалась из спальни вечером, и мы вместе стряпали ужин. После недельного отсутствия отца я решила беречь запеканки. Вместо них мы ели крекеры «Риц» с арахисовым маслом, готовые ужины «Суонсон» и в невероятных количествах мои любимые тосты с корицей. На матери была ночная рубашка, в которой она спала, — белая и просвечивающая, а я оставалась в школьной одежде.

«Еще восемьдесят два дня», — говорила она.

Или: «Всего семьдесят три».

Это стало нашим кратким приветствием. «Шестьдесят четыре». «Пятьдесят семь». «Двадцать пять».

В эти девяносто дней неважно было, когда я приходила домой. Я останавливалась перед домом мистера Форреста по пути от автобусной остановки и стучала в окно, чтобы разбудить его спящего пса. Тош, спаниель короля Карла («Самая лучшая порода!» — говорил мистер Форрест), подходил ко мне и печально трогал лапой стекло.

Если я замечала на нашем пороге запеканку, то спешила на кухню и заворачивала ее в фольгу, чтобы спрятать в холодильнике в подвале. Я боялась, что отец никогда не вернется и поиски еды станут моей обязанностью.

Когда однажды я попыталась объяснить, что не так с моей матерью, то потерпела поражение.

— Она ничего не делает, — сказала я.

— Возможно, тебе только кажется, Хелен, — ответила мисс Тафт, моя учительница во втором классе.

Наш класс был для нее первым.

— Она не водит машину, — снова попыталась я.

— Не все водят.

— Отец водит. Мистер Форрест водит.

— Уже двое.

Она подняла два пальца и улыбнулась мне, словно любую задачу можно решить в целых числах.

— Раньше она ходила гулять, — продолжала я, — но больше не ходит.





— Воспитание ребенка отнимает все силы, — объяснила мисс Тафт.

Я смотрела мимо нее на карту мира, которая висела над классной доской. Я знала, когда замолчать. Проблема моей матери — моя вина.

Через девяносто дней после отъезда отец вернулся. Мать надела костюм, который я никогда раньше не видела, старательно расчесала и уложила волосы. Я впервые поняла, что под ее полупрозрачными ночными рубашками скрывается потеря веса. Вспомнила, что ни разу не видела, чтобы она съела больше одного-двух крекеров «Риц», щедро намазанных арахисовым маслом «Скиппи». И о припрятанных запеканках она ни разу ничего не сказала.

Отец вошел в дверь и робко улыбнулся мне. В его шляпу было воткнуто хрустящее новое перо. Он тоже похудел. Я подбежала обнять его — что не было у нас заведено, — а он протянул большой пластиковый пакет, против воли загородив мне путь.

— Это тебе.

И повернулся обнять мать. Я видела ее лицо, когда она шагала к нему. Слезы уже проложили под глазами чернильные дорожки туши для ресниц.

— Мне очень жаль, Клер, — произнес он. — Я вернулся заботиться о вас обеих. Я снова сильный.

Он молча поднял ее, легко баюкая на руках, притянул к себе. Мысленно в тот день я приравняла его «Я снова сильный» лишь к этому — физической способности поднимать большой вес. В моем пакете оказалась пластиковая голубовато-зеленая посуда. Кувшин, поднос и странная тарелка в форме фасолины — позднее я узнала, что то был его поддон для рвоты.

В последующие недели и месяцы мы играли в загадки.

— Зачем ты уехал?

— Чтобы мне стало лучше.

— Лучше, чем что?

— Лучше, чем было.

— А почему тебе было плохо?

— Не помню, потому что мне теперь хорошо!

Я тоже скоро забыла. Я нуждалась в нем. Это у матери были проблемы. Это мать боялась. Так боялась, что ничто не могло успокоить ее. Ей было спокойнее в руках отца. Ей было спокойнее в доме на Малберри-лейн. Или под одеялами. Или поджав ноги под себя и положив грелку с горячей водой на колени.

Отец приветствовал меня по утрам, когда я спускалась завтракать.

— Тяжелый денек, милая, — говорил он.

Это было нашим кратким приветствием и никогда не менялось. В тяжелые деньки мать оставалась в постели, с задернутыми шторами, пока мы с отцом не уходили из дома. Она знала, почему мы должны идти, и все же полагала, что мы поступаем с ней жестоко. Мы с отцом тихо разговаривали и жадно пожирали еду. Когда в его бумажнике не оказывалось хрустящих банкнот мне на покупку обеда, я набирала нужную сумму из копилки, стоявшей на кухне, стараясь не звенеть монетами.

В одиннадцать лет я по секрету рассказала Натали, как моя мать себя ведет, и затаила дыхание, услышав, что ее мать ведет себя точно так же. Никогда еще я не была так счастлива. Но мое возбуждение испарилось, когда я расспросила подробнее. Мать Натали оказалась алкоголичкой. Я завидовала подруге. Легкость, с которой она находила причину в бутылке, была для меня мечтой.

27

«Дао дэ цзин» («Книга пути и благодати») — классическое произведение древнего даосизма (IV–III в. до н. э.).

28

Эдвард Уэстон(1886–1958) — американский фотограф. Карис Уилсон была его женой с 1938 по 1946 г.