Страница 73 из 117
Через несколько часов она вмешивается в это дело. Мария Игнатьевна позвонила и сообщила о повышении ставки: по ее словам, за смену фамилии Василий требовал возвращения в Москву, возврата квартиры, машины и увеличения пенсии.
Власти вступили в торг. 27 октября Василий согласился получить паспорт на фамилию Джугашвили, с тем, чтобы к 7 ноября, празднику Октябрьской революции, зарегистрировать свой брак с Шевергиной и узаконить отношения с ее детьми. В связи с этим он просил предоставить ему в Казани трехкомнатную квартиру и доставить из Москвы машину и вещи.
Это следовало согласовать с московским руководством. 30 октября из Казани на имя главы КГБ Александра Шелепина отправилась докладная записка. Ответ датирован 17 ноября. В Москве вяло торговались: жилплощадь может быть расширена до 2–комнатной квартиры, вещи могут быть возвращены, вместо машины возможна компенсация.
Мария Нузберг ухватилась за идею будущего мужа еще и вот почему. Те, кто помнит советские времена, должны помнить и очереди на квартиры, растянутые на годы, а то и десятилетия. Получить вот так сразу, без долгого ожидания квартиру — не просто большая удача. Для этого нужна мохнатая лапа наверху или… нужно состоять в органах, а уж заговорить о расширении этой жилплощади через полгода после ее получения можно только при исключительных обстоятельствах. Даже если ты являешься агентом спецслужб. Обстоятельства такие сложились: последний Сталин меняет фамилию. Ради такого события стоит поторговаться. Но из этой затеи Марии Нузберг и Василия Сталина так ничего и не выйдет. Прислав одобрительный ответ в середине ноября, Москва аж до самого Нового, 1962 года и пальцем не пошевелила для реализации обещанного.
31 октября 1961 года Василий Сталин узнает о выносе из Мавзолея тела отца. Тогда же, узнав о приезде в Казань футбольной команды ЦСКА, он проявил большое желание встретиться со спортсменами команды, многих из которых он знал, но встреча эта так и не состоялась. Статус Василия не изменился, неоправданные жертвы, на которые он готов был пойти, Кремль не оценил. А может, как обычно слишком долго думал. Тогда доведенный до отчаянья опальный генерал, которому осточертела эта канитель, решил идти ва—банк.
Мария Николаевна вспоминает, как Васико (так ласково она его называла) послал ее однажды в Москву к своей тетке Анне Сергеевне. Он верил, что она поможет ему избавиться от преследований КГБ, вызволит из ссылки. Мариша отправилась в столицу — искать правду. Поехала она вместе со своей мамой, пришла в «дом на набережной», где жила тетка любимого Васико — Анна Сергеевна Аллилуева, и передала ей все его просьбы.
Анна Сергеевна сказала, что помочь в этом деле сможет только один человек — Ворошилов. Тот самый, который в ответ на просьбы Василия о работе уговаривал его бросить пить.
И вот просители от сына Иосифа Сталина у его «боевого друга» Клима Ворошилова. «Он встретил нас, старенький, потухший, испуганный. Выслушал и сказал: „Я все понимаю, но ничем не могу помочь, я ничего не решаю…“ (Майя Валеева, „Эхо“ — независимая газета, 1992. Израиль.)
Само звучание фамилии Сталин резало слух, возбуждало страх, являлось причиной дискомфорта власть имущих, еще недавно преданных вождю чиновников и руководителей страны. Моральная травля и добивание «подранка» (именно так между собой именовали Василия в Кремле) началось сразу же по прибытии Василия в Казань. В ход были пущены все методы: от подкупа до угроз. В то же время Василий активно пытался бороться за свою фамилию. В первых числах января 1962 года, как раз, когда Мариша согласно его плану должна была встретиться с Хрущевым, он направил заявление в ЦК КПСС: «… в течение более полугода паспорт, военный билет, пенсионную книжку и другие документы на новую фамилию Джугашвили не выдают. В сложной обстановке вынужден ставить этот вопрос перед вами… вполне мог бы жить и работать под той старой фамилией, под которой прожил и проработал 40 лет — Сталин. Прошу понять меня правильно. Прошу вашего вмешательства в разрешение вышеуказанных вопросов. Василий Иосифович Джугашвили».
Еще полгода назад Василий писал своей тете, Анне Аллилуевой, к которой Мариша и обратилась, приехав в Москву: «Что касается фамилии, то я лучше глотку себе перережу, чем изменю! Никогда на это не пойду, и говорить со мной нет смысла. Сажали Сталина, судили Сталина, а теперь для их удобства менять… Нет! Сталиным родился, Сталиным и подохну!» И добавлял: «К тому же это бессмысленно, ибо мои соседи по дому, летчики, служившие ранее у меня, — узнали меня, и вся Казань знает, кто я такой… Настроение паршивое, здоровье того хуже, но постараюсь это пережить, хотя надоело и осточертело влачить такое существование…» (Самоделова С. Культ без личности. // Московский комсомолец, 21 марта 2003 г.).
Это и стало роковой ошибкой Василия. Он раскрыл свои карты. О визите Мариши к Аллилуевой тут же становится известно «там, где надо», на стол А. Шелепина ложится записка в ЦК партии с просьбой о работе под старой фамилией. Высокие чины из КГБ понимают, что Василий Иосифович не успокоился, и исправить его может только могила. Поэтому очень быстро вспоминают о Нузберг и отсылают в Казань с очередным заданием «вылечить» Василия.
Стояли морозные январские дни. Мариша не нашла в столице ответа на мучившие ее вопросы и вернулась. И не знала она, что наперегонки с ней в столицу Татарстана спешит «влюбленная» соперница…
«…Я вернулась в Казань ни с чем, — вспоминает Мария Николаевна. — Василий был болен, лежал в постели. Поздно ночью раздался звонок. Женский голос сказал: „Лялечка! (Так звали меня только очень близкие люди.) Я тебя поздравляю!“ — „С чем?“ — спросила я. „Ну, ты ведь замуж вышла!“ — „Кто это говорит?“ — „Свои“, — ответила женщина. „Кто свои?“ — „Завтра узнаешь!“ — сказала она и повесила трубку…».
А на следующий день, вечером, без разрешения в дом вошла какая—то женщина. «Я открыла, — вспоминает Мария Николаевна, — незнакомая женщина влетела прямо в комнату, где лежал Василий. Он приподнялся: „Зачем ты пришла?“ Но женщина заявила мне: „Оставьте нас вдвоем“. Василий тут же крикнул: „Мариша, сядь и не уходи!“
«Ты очень болен, может, я смогу тебе помочь?» — ворковала женщина. Я решила, что это, видимо, его давняя знакомая, и ушла на кухню. Они говорили долго. Потом услышала голос Васи: «Уходи!» — «Нет, я никуда не уйду».
И тут она заявила мне: «Если вам не трудно, уйдите домой сегодня». Я обомлела от ее наглости, прошу Васю: «Васико, объясни, я ничего не пойму!» «Потом, потом…» — страдальчески сказал он. Разозленная, в смятении, в ревности, я оделась и ушла». (Майя Валеева, «Эхо» — независимая газета, 1992. Израиль.)
Утром Марию Николаевну вызвали в… районное отделение внутренних дел. Обвинили в том, будто она учинила скандал в квартире, где живет без прописки. Тонко намекнули: «Мы о вас знаем все». (Бросается в глаза скудость лексикона в казанском КГБ. Воспоминания разных, незнакомых друг с другом людей поражают лаконичностью зазубренных фраз.)
«Несколько дней я не появлялась у Василия, — продолжает свой рассказ Мария Николаевна. — Меня терзали самые дурные предчувствия, ничего не могла понять. Через некоторое время Вася позвонил мне на работу и попросил прийти. Сказал, что раньше позвонить не мог, три дня был без сознания. Когда приехала к нему, он по—прежнему лежал в постели, очень худой, бледный, обросший. На его правой ноге была огромная язва.
Я просила его объяснить, что происходит, кто та женщина, но он ничего не ответил. Сказал только, что был без сознания, около него находились врачи… После его смерти я узнала от Анны Сергеевны (Аллилуевой. — Авт.), что когда после заключения в Лефортово он лежал в больнице, к нему приставили няньку — Марию Игнатьевну Нузберг. Привезли ее из Омска, с двумя детьми, дали в Москве квартиру, а муж ее оставался в Сибири. Это и была та самая Нузберг.
Пока мы разговаривали, из поликлиники пришла врач Барышева с медсестрой, сделали Василию укол. Он сказал, что ему колют снотворное. Меня это насторожило. Я потихоньку взяла использованную ампулу, завернула ее, но это заметила медсестра. Резко подскочила ко мне: «Уколетесь!» Выхватила и раздавила прямо на ковре» (Майя Валеева, «Эхо» — независимая газета, 1992. Израиль.)