Страница 70 из 117
Итак, первые две недели пребывания в Казани были ознаменованы двумя событиями в жизни Сталина—младшего, которые чуть ли не день в день совпали по датам, что не случайно. Первое событие — это приезд Нузберг, который повлек за собой событие второе, а именно реакцию Василия на появление медсестры: он отправил Хрущеву письмо, в котором в горьких выражениях жаловался на «беззаконие и бесстыдство». По словам Василия, его просто «хотят заклевать». Хрущев на жалобу не прореагировал. Ведь кроме писем Василия, на стол руководителя Советского государства ложились стенограммы других откровений ссыльного: «Кто такой Никита? Он был секретарем партбюро в академии, и там мать моя училась. Она его привела в дом. Отец его — трах — секретарем райкома партии назначил. Трах — вторым секретарем МК. Трах — и он уже первый секретарь МК и секретарь ЦК…» В целом Василий верно описывал карьеру советского лидера, но тем больше оснований имел Хрущев быть им недовольным. Отсюда и это зловещее молчание. Знал ли опальный генерал авиации, что за ним следят и подслушивают? Безусловно. Только терять ему уже было нечего. За его спиной осталась блистательная карьера, война, убийство отца, тюрьма, и вот теперь в ссылке, чем он рисковал? Зыбкой надеждой, которой его дразнил «дядя Никита»? Работой, которой у него не было? Семьей, которую он только планировал создать? Что мог противопоставить Хрущев словам человека, все еще носившего грозную фамилию Сталин, которую, несмотря на XX съезд КПСС, все—таки уважали в народе.
Среди документов казанского КГБ была найдена докладная записка от 13 июня 1961 года. Председатель местного КГБ доносил по инстанции: «Поведение „Флигера“ после прибытия в Казань показывает, что он, вопреки предупреждению, стремится как можно шире распространить в городе слух о себе. Почти каждому, кто с ним сталкивается (соседи по дому, водители такси, почтальоны), он подробно, порой не дожидаясь вопросов со стороны собеседников, рассказывает о своей биографии, мотивах ареста в 1953 году, пребывании в заключении, обстоятельствах, при которых оказался в Казани. При этом во многих случаях „Флигер“ старается пояснить, что его арест связан с тем, что он не хочет отрицательно отзываться об отце, а „прячут“ его потому, что он „слишком много знает“. Он говорил правду. Его действительно именно из—за этого и упекли сначала в тюрьму, а потом отправили в ссылку, не найдя иного предлога, как злоупотребление служебным положением. Поэтому он совершенно открыто делился с окружающими мыслью о том, что стоит ему шепнуть и за него „пол—Грузии встанет“. Докладную записку „шестерки“, шпионившего за Василием, вообще рассматривать как серьезный документ не следует (но приходится за неимением других). Казань — огромный город. Что означает фраза „стремится как можно шире распространить в городе слух о себе“? Не на фонарях же афиши о своем прибытии вешает. Круг общения обычен для любого нормального человека — соседи по дому, водители такси, почтальоны. Думаю, не столько сам Сталин, сколько любопытствующие граждане, узнав, кто он такой, разносили по городу слухи. А Василий просто делился подробностями жизни. Для провинциальной тогда Казани появление Сталина было действительно событием.
У соседа, жившего этажом ниже, Анатолия Исаева была машина «Победа», иногда он одалживал ее Василию, который водил автомобиль лихо. Бывало, сам по просьбе Сталина возил его в город.
Как—то Василий попросил съездить с ним в самый большой комиссионный магазин. На стол приемщика он выставил две коробки. Из одной достал подставку с закрепленным на ней шаром, выточенным из слоновой кости. Как объяснил Сталин приемщику, внутри сувенира еще 360 шаров. В другой коробке оказалась искусно сделанная восточная лодка с тремя парусами. Через увеличительное стекло можно было даже разглядеть выражение лица каждого из матросов, хотя фигурки были величиной всего в пару сантиметров. Приемщик комиссионки сказал, что не может взять эти вещи — они, мол, очень дорого стоят.
— Это были подарки Василию Сталину, как он сам рассказал, от Мао Цзэдуна, а продавцов, видимо, проинструктировали, чтобы они у него ничего не покупали, — говорит Исаев.
Скорее всего, эти сувениры и были единственными ценными вещами, оставшимися у сына Сталина. Вообще же Василий легко готов был отдать последнее. Однажды Исаев увидел на одном из рабочих завода американский летный комбинезон, который принадлежал Василию Иосифовичу.
— Я его пристыдил, небось, говорю, выменял на бутылку вина. Парень внял моим наставлениям и комбинезон Сталину вернул. Пил сосед, конечно, постоянно, но не так, как об этом иногда рассказывают, — говорит Анатолий Михайлович, — и в настоящем запое я его не видел.
В том, как плотно «опекали» Василия Сталина в Казани представители «органов», летчику—испытателю Исаеву пришлось убедиться лично. Сначала его отчитали за то, что он давал Василию свою машину. А однажды как—то прямо в перерыве между полетами вызвали к телефону.
— Ждем вас сегодня на Черном озере, — заявил ему какой—то тип, не представившись.
На Черном озере, в элитном районе Казани, находился особняк управления госбезопасности. Комитетчик, который звонил по телефону, встретил летчика на лестнице и провел к себе в кабинет. Для начала небрежно сообщил: мы все про тебя знаем.
— Сказал он это и подвигает мне пачку папирос, закуривай, мол, — волнуясь, вспоминает тот давний разговор Анатолий Михайлович. — Меня злость взяла. Да ни черта вы про меня не знаете, говорю, даже то, что я не курю. — «Ну, хорошо», — говорит комитетчик и начинает объяснять, зачем вызвал. Им нужно было, чтобы я раз в месяц приносил отчет — что делал Сталин, с кем встречался, о чем разговаривал.
Нет, говорю, делать этого я не буду. И встаю, чтобы уйти. А он заявляет: «Куда собрался? Теперь здесь останешься». Но я—то цену себе знал. Сверхзвуковые самолеты испытывали в то время всего двое летчиков — я и Борис Машковцев. О каждом полете докладывали министру. Так что я понимал: задержать не посмеют.
Только тогда комитетчик подмахнул пропуск и бросил через стол, но когда я уходил, прошипел:
— Ты еще пожалеешь…
Анатолий Исаев после смерти Василия Сталина, с которым на короткий срок свела его судьба, проработал летчиком—испытателем еще пятнадцать лет. Не раз за это время рисковал жизнью.
Поначалу Анатолий Михайлович недоумевал, почему его все время обходят в наградах и званиях. Многое стало понятно, когда захотел перевестись на работу в Москву. Легендарная Валентина Гризодубова только руками развела и объяснила Исаеву, что его кандидатуру не утвердили… в органах (Куликов А. Не стучите — дверь открыта. // Труд Беларусь, № 087, 15 мая 2003 г.).
Сжимавшееся вокруг Василия кольцо почувствовали не только соседи, но и он сам. Лето прошло более или менее спокойно для опального генерала, но это было затишье перед бурей. Если Анатолий Михайлович Исаев отделался только неприятными минутами общения с комитетчиками и не согласился стать стукачом, что, в конечном счете, отразилось не самым лучшим образом на его карьере, то, просеивая круг новых знакомых Василия Сталина, работники КГБ все—таки выискали тех, кого сумели «уговорить» сотрудничать с «органами». В итоге нелицеприятные слова Василия в адрес «дяди Никиты» и остальных «дядей», а также прочих «родственников» все же были услышаны и наверняка был дан ход делу по устранению строптивого ссыльного. Василий подписал себе приговор. И, конечно же, устранение его должно было пройти незаметно. Ну, умер своей смертью человек: что поделаешь, 42 года — это, братцы, возраст, кроме того, алкоголик, болен таким количеством болезней, что на троих бы хватило. В общем, причин для смерти было более чем достаточно. Одна беда — умирать Василий Сталин в ближайшее время и не планировал! Зато его смерть уже была спланирована «наверху» и от этого факта никуда не денешься, как и оттого, что Василий действительно слишком много знал. Он уже не командовал дивизией, не жил в Москве, круг людей, с которыми он общался, был ограничен, но он являлся носителем информации, смертоносной для режима Хрущева, а с этим лидер СССР не мог мириться. И роковую роль должна была сыграть, естественно, женщина…