Страница 2 из 79
Но как бы мы ни старались, проклятый змий успевает отложить в наши поры личинки воспоминаний, и мы опять, опять больны этой мучительной памятью…
… Он явился на рассвете. Вынырнул из туманного марева, подобно лёгкой лодке, скользящей по предрассветной глади озера.
В неплохо сохранившейся одежонке, в почти новых кирзачах. И ещё довольно крепок в ногах. Возрастом за шестьдесят, но работой у мартена явно не замордован.
Лысый череп и водянистые глаза, в сырой мути которых плескалась лохань не испитого греха.
В руках брезгливо, словно делая нам одолжение, визитёр держал сломленную по пути веточку с небрежно прилаженной к ней грязно-белой тряпицей. Пожалуй, лишь это помешало Круглову отстрелить ему, прущему прямо на ощетинившиеся стволами ворота, причинное место.
Парламентёр, чтоб тебе…
Он не прятался и не лебезил. Словно за его плечами незыблемым стальным монолитом стояло наготове несокрушимое воинство.
Смотрел чужак с вызовом и с какой-то… усмешкой, что ли? Ну, ни дать, ни взять — владыка этих мест!
Подобная наглость (или всё-таки глупая смелость?) пришельца впечатляла.
Не утруждая себя никакой особой речевой «подготовкой», никаким «вступлением», чужак останавливается метров за тридцать от границы забора. Он словно знает, что периметр заминирован, и не лезет дальше.
Стал аккурат на границе безопасности, гнида, и оттуда, с ходу, прокуренным и сиплым басом орёт:
— Эй, там! Я по делу. Не дурите. Кто там у вас за старшого?
Постовые на ограде удивлённо переглянулись — смелость, мля, города берёт!
Хохол лениво ухмыльнулся:
— А что, так скоро надо? Горит где? Так это не к нам, мы не пожарные. А что до старшего… Ну, я старший. Говори, чего надо, да по-быстрому вали, откедова пришёл. А то ненароком выйдет казус какой-нить… Больно ведь будет!
На реплики и подтрунивания странный и нахальный мужичонка обращал внимания не более, чем голодный комар на рёв кусаемого им слона.
Лишь осклабился гадливо:
— Слышь, солдатик! Ты мне не лей на уши, лады? Я ж за версту «хозяина» чую, и вижу, что ты — просто «бык», лошара с большою пушкой. Ты мне «хозяина» подавай, — я с ним, и только с ним, бакланить буду! А ты там постой тихо, пока мужики дело тереть станут…
От подобного хамства Хохол даже потрясённо икнул:
— Слышь?! Дык… А может, тебе это…, слышь…может, лучше отстрелить те чё-нить, а, старче?! На всякий случай. Чтоб ты ещё бодрее пошёл своей дорогой! — он даже начал «заводиться».
Заливистый, с хрипотцой смех был ему ответом.
Выставив напоказ, подобно коню, редкие гнилые пеньки зубов, незнакомец от души хохотал, хлопая себя по коленкам и приседая, словно лицезрел перед собою не боевой расчёт готовых на всё людей, а ярмарочный балаган, где чудил, — гадливый и придурковатый, — средневековый Петрушка.
— Ты? Меня?! Кишка у тебя тонка, шерстюга! Понял?
Хохол совсем растерялся.
На своём веку он успел повидать всякого, разных идиотов, — и тех, кто от начала времён дружил с «шизоидным геном», шествуя с ним под ручку по жизни. И тех, кто сбрендил уже после потопа. Но чтоб такого…
Смутить дерзкого и неунывающего, острого на язык Хохла?! Это нужно очень постараться, и обладать к тому же особым талантом.
В этот раз нашему извечному балагуру утёрли нос. Просто и безо всякого напряга.
На помощь задохнувшемуся от возмущения бойцу почти вежливо пытается прийти Круглов:
— Правда, дядя…. Шёл бы ты… по — добру, по — здорову, что ли?… Пошутил, ну и ладно. Не заставляй нас ещё один грех на душу брать! Тут ходить очень, очень опасно, знаешь…. Тут солдатик может — пух! — и бяка твоя всякая по земле растечётся…. Иди, иди с Богом, родной! Не засти нам тут горизонт…
Старый зек, легко угадываемый по «сленгу» и повадкам, неожиданно быстро успокаивается и злобно бросает, колюче сверкая зрачками:
— Смотри, а то застелют тебе… горизонт! Белым покрывалом, умник… Старшего твоего, говорю, зови! Я сюда не в шахматы и не в гляделки играть пришёл! — он разбушевался не на шутку, начав вставлять в речь непечатные обороты и шедевры из «фени».
Похоже, товарищ был настроен довольно сурьёзно. Правда, по запарке запамятовал, видимо, о приличиях.
Судя по поднятому им шуму, он представлял из себя не меньше, чем межпланетное правительство в изгнании…
И в мирное-то время дураков убивали за куда меньший их дебилизм. Однако ему удалось заинтриговать ребят, и те посылают за мной.
Мне сегодня разве что до смерти не хватало задушевных бесед с всякими умалишёнными, невесть как выжившими в водовороте «нижнего» города.
Однако юродивое чудо внизу всё не унималось, поэтому мне пришлось оторваться от крайне важного дела, — починки генератора, и подняться наверх. Вернее, меня позвали в тот момент, когда я этим процессом мудро руководил.
С появлением на Базе такой кучи народа у меня отпала необходимость во всём пачкать руки, а тем более чинить этот самый генератор.
Но дабы не терять навыков, я счёл за необходимость в ореоле «интеллигентного слесаря» стоять рядом с мужиками, что ковырялись в его нутре, и пить им кровь, беззлобно изгаляясь над их «умениями механиков».
Благо, моё положение «начальства» позволяло мне нагло и всерьёз рассчитывать, что меня отсюда всё-таки не попрут, кинув в сердцах вслед какой-нибудь особо поганой железякой…
При виде меня мужик оживился, снял треух и «припудрил базар»:
— Вот теперь вижу, — это старшой! У меня нюх, я же говорю! Тебе, старшой, отдавать бумагу и велено.
С этими словами он, важно оттопырив нижнюю губу, лезет за отворот верхней одежды и вынимает из-за пазухи засаленного ватника продолговатый зеленовато-коричневый матовый предмет, при виде которого в его сторону мгновенно зашевелились стволы и защёлкали затворы.
«Посол» делает удивлённые глаза, рука его замирает на полпути, и к нам на стены несётся его предостерегающий сердитый окрик:
— Но-но, не балуй там, гайдамаки…. мать…! Не граната это, чего переполошились? Это только футляр! В нём вот, — бумага. Тут всё и по делу. Лови, весёлый братец!
И, не дожидаясь ответа, он отработанным жестом, метко и точно, швыряет предмет поверх стены. Заточки с письмами через ограду зоны он, наверняка, метал уж ничуть не хуже.
Круглов сноровисто ловит летящий почти в него предмет, который на деле оказывается обрезком потемневшей латунной трубки.
Трубки, с обеих сторон запечатанной для сохранности содержимого парафином.
Пока мне передают сию вещицу, гражданин внизу, потоптавшись на месте, деловито сморкается и изрекает:
— Ну, пойду я. Передать — передал. Всё, значит, путём. Ну, бывай тебе, старшой, да не болей, по возможности!
Он развернулся и, слегка ссутулившись и засунув руки в карманы бушлата, двинулся было обратно. Затем словно что-то вспомнил, притормозил и обернулся:
— Это… На словах ещё вот велено передать: если вдруг надумаете миром, милости просим к нашему, значит, шалашу. Наладимся, чего там… А нет… — ну, значит, ТАМ… — он многозначительно кивнул куда-то за спину, — будут принимать «превертивные меры». Так, кажется. Ну, теперь вроде точно всё.
Он шмыгает носом и ленивой рысцой, вразвалочку, трусит к подлеску, по-жигански загребая сапожищами едва припорошивший землю сухой снежок.
… - «И предлагаем вам в течение ста двадцати часов, считая от часа получения Ультиматума, сложить и сдать имеющееся в наличии оружие, признать существующую Власть законной, и осуществить слияние вашей общины с коммуной Первого Дня.
Все имущество необходимо передать в Общий фонд резервного снабжения.
За Жизнь, Справедливость и Порядок!»
— Печать… Ух ты, блин… И подпись закорюкой: «Губернатор Кавказа Могилевский»…. Смотри-ка ты, вошь подрейтузная… «Могилевский» он… Тоже мне, — «спокойно, Маша, я — Дубровский»… Экая важная депеша! Даже подтереться такой страшно. — Офигевший донельзя Переверзя так и сяк вертит в руках лист настоящей офисной бумаги.