Страница 3 из 61
Мальчишка пяти лет станет королем Франции! Но времени на сожаления нет, нужно действовать, и действовать быстро. Что же он мог? Дать совет своим министрам. Когда он был здоров, его слово было законом, но где гарантия, что таким оно останется и после его смерти?
Король отложил шкатулку с документами и призвал к себе самых важных людей Франции.
Он молча смерил их взглядом, думая о тех двух, кому собирался доверить самые важные дела в государстве: о герцоге Орлеанском и герцоге Майенском. Герцог Орлеанский рассудителен. До совершеннолетия Людовика он станет его регентом. Герцога Майенского, сына короля и мадам де Монтеспан, необходимо объявить законнорожденным. Он человек достойный уважения, религиозный и хороший семьянин – ему предстоит отвечать за воспитание молодого короля.
Глаза старого короля тускнели, но он, приподнявшись, обратился к собравшимся:
– Друзья мои, помню все услуги, оказанные вами, и сожалею, что не отблагодарил вас по заслугам. Прошу вас, служите дофину так, как вы служили мне. Помните, ему всего пять лет. Я хорошо помню все те трудности, которые возникли передо мной, когда я унаследовал трон в столь же раннем возрасте. Пусть между вами будет согласие, и тогда я могу быть спокоен за страну. Я молюсь, чтобы он стал хорошим правителем, а вы служили ему и иногда вспоминали обо мне.
Многие из тех, кто стоял вокруг постели, плакали.
– Мне осталось жить лишь несколько часов, – продолжал Людовик. – Я чувствую, что смерть близка. Племянник, назначаю тебя регентом. А тебя, сын мой, прошу обеспечить ребенку хорошее образование. Напоминаю вам, что он еще такой маленький. Настаиваю, чтобы до достижения семи лет он продолжал жить со своей гувернанткой, к которой, как мы все видели, он столь сильно привязан. Потом ребенка надлежит отобрать у мадам де Вантадур и обучать его, как короля. Господа, я прощаюсь с вами. Ваш король на пороге могилы, а наследник трона только что покинул колыбель. Исполните свой долг перед страной. Да здравствует Франция!
Большего король сделать не мог. Наступала ночь, и никто не был уверен, что он увидит следующий день. Послали за священниками, и те всю ночь простояли у королевского ложа.
Король молился и готовился умереть.
– О Господи, – шептал он, – помоги же мне скорее.
Когда лучи утреннего солнца первого дня сентября осветили богатые, украшенные золотом покои, придворные, собравшиеся вокруг постели умирающего короля, услышали слабый хрип, вырвавшийся из его горла. Они многозначительно переглянулись, и в их взглядах читалось: «Час… может, два…»
В четверть девятого утра Людовик XIV покинул роскошный Версаль, который он воздвиг и оставил для своих наследников.
Главного казначея призвали в королевскую опочивальню. Он знал зачем.
Вскоре казначей быстрым шагом вышел на балкон, и собравшиеся внизу охнули, заметив черное перо в его шляпе.
– Король умер! – воскликнул он.
Затем он скрылся и после этого уже не спеша вновь вышел на балкон, на этот раз уже с белым пером в шляпе.
– Да здравствует король!
Мадам де Вантадур привела маленького Людовика в Зал зеркал. Отражения полностью захватили его. Пространство казалось ему огромным миром. Он рассматривал украшавшие потолок аллегорические фигуры, представляя среди них себя. Ребенка завораживало собственное отражение на фоне серебряных ваз и огромных канделябров. Прямо как в сказке.
Мальчик был рад оказаться здесь, так как из окон своей комнаты видел слишком много людей. Они толпились у дворца и выглядели ужасно уродливыми. Здесь, в Зале зеркал, был лишь он и мадам де Вантадур. Людовику захотелось пробежаться из одного конца зала в другой, и он уже собирался сделать это, как почувствовал руку матушки на своем плече и заметил, что к ним приближаются.
Первым шел дядя Людовика, герцог Орлеанский, мальчик любил его. Тот часто шутил. Кроме того, скандальная слава «плохого» завораживала, делая дядю таинственным. Вместе с герцогом Орлеанским пришли граф Тулузский, герцог Майенский, Бурбон и Виллеруа. Значит, случилось что-то серьезное.
Как обычно, Людовик посмотрел на матушку, чтобы видеть, как она отреагирует на это вторжение. Та стояла почти по стойке «смирно», прямо как солдат, и по ее глазам он понял, что она желает, чтобы ее Людовик вел себя достойно, так, чтобы можно было гордиться им. Людовик любил ее и всегда старался угодить, к тому же сейчас от него ничего особенного и не требовалось, и мальчик тоже застыл в ожидании.
Дядя подошел к ним первым и вместо того, чтобы, по обыкновению, поднять его и посадить на плечи, опустился перед Людовиком на колени, взял руку ребенка и поцеловал ее.
– Будучи вашим подданным, ваше величество, – сказал герцог, – я первым пришел присягнуть вам.
Людовик все понял. Его прадедушка ушел, как и шептали все вокруг, и теперь он стал королем. Поток его мыслей прекратился, он не пытался схватить шпагу своего дяди и трогать золотые кисточки мундира, Людовика поглотила лишь одна мысль: «Я теперь король. Теперь все будут обращаться ко мне «ваше величество», все будут кланяться, и когда-нибудь я тоже буду спать в этой огромной королевской кровати».
Остальные по очереди преклоняли перед ним колени и клялись в верности. Людовик стоял прямо, глаза его блестели. И те, кто видел его, удивлялись: «Разве может маленький мальчик понимать так много?» Мадам де Вантадур была рядом, гордясь своим любимым ребенком.
Через пару дней маленький Людовик обнаружил, что быть королем не так уж и здорово. Хотелось закричать, как в игре: «Хватит. Я больше не король». Но это была не игра, и ему теперь всю жизнь придется оставаться королем.
Его присутствие необходимо на всех торжественных событиях. Там надо долго сидеть неподвижно и говорить только то, что подсказывают. Ребенка это утомляло.
Мадам де Вантадур одевала его в одежду, которая ему совсем не нравилась. Она была вся фиолетовая и черная.
– Мне не нравится эта одежда, матушка, – возмущался Людовик.
– Ты наденешь это всего лишь раз.
– Но только один раз, больше я не хочу это носить.
– Дорогой, пожалуйста, будь послушным.
– Разве я не король, матушка? Разве короли носят некрасивую одежду? Прадедушка же не носил.
– Носил бы, если бы от него этого ждал народ. Короли должны делать то, что от них ждет народ.
– Тогда что хорошего в том, чтобы быть королем? – спрашивал Людовик.
– Ты узнаешь это позже, – отвечала таинственно мадам де Вантадур.
И он замолкал, надеясь узнать это как можно скорее.
Но ожидание было таким долгим и утомительным. Ему нужно было ехать в Париж и предстать перед парламентом, где герцога Орлеанского официально объявят регентом.
Людовику очень понравилось в палатах парламента. Там было полно людей, и, когда он вошел, все встали, сорвав головные уборы. Он посмотрел на них застенчиво, но с любопытством. Кто-то выкрикнул: «Да здравствует король!» Это про него! Если бы не рука мадам де Вантадур на плече, он подбежал бы к кричащему. Людовик заявил, что никуда без нее ходить не будет, и хотя матушка и покачала головой, говоря, что ему придется быстро взрослеть и учиться обходиться без нее, но он знал, она была довольна его словами. Поэтому можно было требовать, топать ногами, если надо, и кричать… всем им кричать, что он никуда не пойдет без своей любимой матушки. Его подняли на руки. Он знал, что это герцог де Трем, главный казначей.
В одном конце палаты был трон, а на троне – бархатная подушка. Герцог де Трем посадил Людовика на подушку, и мадам Вантадур сказала громким звучным голосом:
– Месье, король созвал вас здесь, чтобы объявить о своих желаниях. Вам их огласит главный казначей его величества.
Людовик пристально посмотрел на матушку. Желания? Что еще за желания? Это сюрприз? Он говорил ей, что хочет то-то и то-то… как на именины?
Но он не мог понять, о чем они говорили, и ему было так неудобно сидеть на этой бархатной подушке… Он поймал взгляд гувернантки. «Пойдем уже», – хотел было прошептать он, но мадам быстро отвернулась, а Людовик не решился крикнуть.