Страница 12 из 38
Прения «староверов» и «никониан»
Князь Хованский, до той поры скрытно державшийся старой веры, открыто объявил себя старообрядцем, чем сильно способствовал усилению духовных детей протопопа Аввакума и его ближайшего сподвижника Никиты Пустосвята, жившего в Москве. Огонь старой веры разгорался еще сильнее оттого, что в Москву только что пришли слухи о мученической смерти Аввакума, сожженного в ссылке, в сыром срубе, вместе со своими ближайшими сподвижниками. На воскресенье 25 июня было назначено венчание Ивана и Петра на царство, а на 23-е стрельцы-раскольники потребовали открыть собор для свободного обсуждения вопросов веры.
В назначенный день утром раскольники во главе с Никитой Пустосвятом пришли в Кремль, но Хованский уговорил их перенести открытие собора на неделю.
5 июля страсти накалились до предела, но собор все же открылся. Вместе с патриархом Иоакимом в Грановитую палату пришла Софья, Наталья Кирилловна, царевна Мария Алексеевна и сестра Алексея Михайловича – Татьяна Михайловна.
Невиданное это было дело – особенно для раскольников, – чтобы среди князей церкви сидели женщины-мирянки, хотя бы и царского рода!
Спор шел до сих пор с переменным успехом довольно долго. Но когда чаша весов стала уверенно склоняться в пользу раскольников, Софья сама взяла слово. Она привела все аргументы в пользу официального ортодоксального православия, говорила страстно, убежденно, красиво, используя приемы своих наставников-риторов Полоцкого, Медведева, Истомина, собственное незаурядное красноречие, но, в конце концов, поняла, что сторонников Никиты Пустосвята переубедить нельзя.
И тогда она прибегла к последнему доводу правителей – грубой, всесокрушающей силе: Никиту Пустосвята и пятерых наиболее активных его сторонников по приказу Софьи схватили стрельцы Стремянного полка, который был предтечей конной гвардии и отличался особой преданностью престолу. Ересиарху отрубили голову, а его клевретов, побив кнутом, разослали по дальним острогам.
После казни Пустосвята надвинулась на Софью новая беда: князь Хованский, все чаще упоминавший о своем царском происхождении от Великого Литовского князя Гедимина, похоже, стал заявлять свои претензии на шаткий московский трон.
Стали поговаривать, что 19 августа, во время крестного хода в Донской монастырь, стрельцы перебьют всю царскую семью, всех бояр и возведут князя Ивана Андреевича на престол.
Ни цари, ни царицы, ни царевны, ни бояре с крестным ходом не пошли, а 20 августа и вовсе уехали из Москвы – в Коломенское. Не было ни царской семьи, ни бояр и на праздновании Нового года – 1 сентября. А 2 сентября к воротам царской усадьбы оказалось прибито подметное письмо, в котором Хованского обвиняли в том, что он собирается убить обоих царей, Софью, Наталью Кирилловну, патриарха и архиереев. Собирается выдать за своего сына одну из царевен, а прочих – постричь и сослать в монастыри, бояр же всех перебить. Софья тут же переехала со всеми своими ближними в хорошо укрепленный Савво-Сторожевский монастырь, под Звенигород, и немедленно разослала грамоты, обязывая всех служилых людей прибыть «конно, пеше и оружно», ничем не отговариваясь, с великим поспешанием, чтобы извести воровство и крамолу Ивашки Хованского со товарищи.
Конец «хованщины»
13 сентября Софья переехала в село Воздвиженское, приказав, чтобы к 18 сентября съехались туда все бояре и служилые московские люди.
Накануне, 17 сентября, были именины Софьи, и в Воздвиженское прибыли тысячи людей. Ехал туда и Хованский, не подозревая о грозившей ему опасности.
Он был еще в пути, когда Дума, прослушав подметное письмо, которое зачитал им думный дьяк Федор Шакловитый, не желая спрашивать Хованского, заочно приговорила его к смерти. Навстречу Хованскому был послан с большим отрядом боярин, князь Лыков, чтобы захватить и доставить его в Воздвиженское.
Лыков схватил Хованского-старшего и послал за Хованским-младшим. Княжича Андрея схватили в его подмосковной вотчине и привезли в Воздвиженское.
Хованских не пустили во дворец, а тот же Шакловитый в присутствии думных чинов вычитал им их вины перед воротами царской усадьбы.
Приговор кончался словами: «Злохитрый замысел ваш обличился. Государи приказали вас казнить смертию».
Отца и сына тут же и казнили, отрубив им обоим головы.
Боясь мести стрельцов за казнь их любимца и его сына, Софья тут же поехала в Троице-Сергиев монастырь – неприступную крепость, приспособленную к многомесячной осаде, – и велела всем служилым людям немедленно двигаться туда же. Софья за два дня добралась до Троицы, вошла в обитель и заперлась в ней.
Далее события развивались совершенно в пользу Софьи. Стрельцы в Москве, узнав о казни Хованских, сначала схватились за оружие, но на Троицу не пошли, выставив лишь пушки у городских ворот, да усилили надзор за боярскими холопами – вчерашними своими союзниками, боясь, что они выступят против них по наущению своих, бежавших к Софье, господ.
Бескровный триумф Софьи
Софья между тем выжидала, с каждым днем накапливая силы, шедшие к ней со всех сторон. Стрельцы знали об этом и стали просить патриарха послать в Троицу архимандрита Чудова монастыря Адриана, чтобы звать на Москву Софью и ее братьев, дабы принести им повинную. Софья, дождавшись Адриана, потребовала, чтобы в Троицу прибыли выборные по двадцать человек от каждого полка. Стрельцы покорно выполнили ее волю и, явившись в Троицу, пали ниц перед царевной. Вычитав им суровое нравоучение, Софья велела, чтобы каждый полк подал повинную челобитную с поименным общим рукоприкладством. После того выборных отпустили в Москву. С помощью патриарха такая повинная была составлена и подписана всеми стрельцами.
Софья с братьями и всем царским семейством возвратилась в Москву, въехала в Кремль как победительница, тотчас же заменив стрелецкие караулы дворянами и прочими верными ей служилыми людьми.
Начальником Стрелецкого приказа стал Шакловитый, начав свое управление казнью пяти заводчиков новой смуты и разослав по окраинам несколько десятков самых заядлых гилевщиков.
Так, почти бескровно, положила Софья Алексеевна конец великой смуте и с этой поры семь лет управляла Россией от имени двоих своих братьев.
Очищение огнем
Однако управлять Россией было ох как нелегко! В Москве не проходило дня без татьбы, воровства и убийств. Городовые стрельцы и объезжие головы сбивались с ног, беспрестанно ратоборствуя с шайками головорезов, вооруженных пищалями и самопалами. Их ловили, били кнутом, рубили головы, но воровство и татьба продолжались.
Прямо под городом, на Троицкой дороге, бесчинствовали с шайкой своих холопов князь Лобанов-Ростовский и столбовой дворянин Иван Микулин, грабя купцов, мещан и тороватых мужиков. Их поймали, а поймав, били кнутом и, отобрав имения, сослали в Сибирь.
Повсеместно дрались и сварились между собою помещики, наезжая друг на друга во главе своих хорошо
вооруженных отрядов. Они жгли усадьбы, грабили пожитки, сжигали деревни и травили хлеба, угоняя лошадей и коров. И против них шли правительственные войска, усмиряя бунтарей и прекращая бесчинства.
Но более прочих докучали правительству раскольники. Их велено было смирять огнем и железом, беспощадно пытать, а в крайних случаях сжигать живьем. Самые фанатичные раскольники не только не боялись пыток и казней, но сами сознательно шли на них.
В 1687 году три тысячи фанатов захватили Палеостровский монастырь на Онежском озере и, запершись, сели в осаду. Когда под стены обители подошли правительственные войска, расколоучители Емельян и Игнатий подожгли монастырь, и в огне погибло две тысячи семьсот человек, веря в то, что, очищенные этой огненной купелью, они тут же войдут в Царствие Небесное.
А в 1689 году в этом же монастыре, вновь захваченном раскольниками, «крещение огнем» приняли еще пятьсот праведников.