Страница 18 из 42
Гарри включил радио. Диктор читал сводку последних известий:
«Более пятидесяти женщин — участниц антивоенных протестов арестовано близ базы крылатых ракет в Гринэм-Коммон. В районе другой базы, в Моулз-Уортс, полиция арестовала двадцать три человека…»
Гарри с силой швырнул за окно недокуренную сигарету. Брызнув фонтанчиком искр, она упала в кювет.
— Впрочем… Я понимаю твое состояние, но сам слышишь, что творится, — прервал молчание Гарри, медленно вращая ручку настройки. Из радиоприемника полились величественные звуки органа «Оратория Баха», — узнал Роберт любимую музыку отца.
А Гарри продолжал:
— Если чувствуешь, что не сможешь стрелять, лучше откажись сразу. Никто тебя не осудит. Но… я буду откровенен… Сейчас на весах — твои сомнения и страхи вместе с уверенностью в твоей преданности организации. Да, я говорю, видимо, нелегкие, жестокие вещи. Только ведь и борьба наша — дело нелегкое и жестокое.
То, что говорил Гарри, было в полнейшем контрасте с умиротворяющей музыкой Баха.
— Тот человек, которого ты мне показывал на фотографии, так и не появился в лагере, — тихо, словно разговаривая сам с собою, произнес Роберт, хватаясь за эту мысль, как за призрачную соломинку.
— Появится. Обязательно появится, — убежденно бросил Гарри и выключил радио.
Опять замолчали, и снова надолго. Мысли путались в голове у Роберта, и он, сам не зная, какое принять для себя решение, весь был во власти этих противоречивых мыслей. Отказаться — значит навсегда порвать с Гарри, лишиться его доверия и дружбы. А что будет стоить его жизнь без друзей, без цели, без идеи? «Болтать о революции куда приятнее, чем делать ее! — сказал однажды на студенческой вечеринке Гарри — За условностью умозрений не видно крови».
Прав он, конечно. Если Роберт упустит предложенный шанс, Гарри и его товарищи уже не поверят ему никогда. Да он и сам будет сторониться их, чувствуя стыд за то, что струсил в самый ответственный момент. И тогда ему останется в жизни одно — духовное одиночество. Что ж, одинокое дерево, растущее на обдуваемом всеми ветрами утесе, тоже может выжить, но сколько страданий придется ему вынести без опоры и защиты? К черту такую жизнь! К черту!
— Я согласен, — стараясь не выказать своих чувств, бодрым тоном произнес Роберт.
Гарри дружески потрепал его по плечу, улыбнувшись открыто и с пониманием.
— Иного ответа, признаться, я от тебя и не ожидал, дружище! Не волнуйся, я буду рядом с тобой Мы ничем не рискуем — все тщательно продумано и рассчитано. Кроме того, — успокоил он, — тебя подстрахуют товарищи
IX
Макларен раскрыл черную папку и положил ее перед Харстом.
— У меня все готово, — доложил он.
— Что нового в нашем досье о террористах? — поинтересовался полковник.
Капитан разложил фотографии; как он всегда это делал — в два ряда Многие из них шеф уже видел.
Пат с группой девушек в Москве у Кремля.
Вот она на трапе самолета, полуобернулась, улыбается, подняв руку над головой.
База Гринэм-Коммон. Пат, оглядываясь на полицейского, режет кусачками колючую проволоку.
Пат и Роберт среди демонстрантов на улицах Лондона.
Пат, Роберт и Симмонс за столиком в ресторане.
Последний снимок Харст задержал в руках дольше, чем остальные. Заметив на себе взгляд Макларена, пояснил:
— Мой боевой друг… — И тут же бросил в приказном тоне: — Размножьте.
Макларен сложил отобранные шефом фотографии в желтый, глянцевито лоснящийся конверт. Сделав на конверте пометки, украдкой бросил взгляд на полковника, продолжавшего рассматривать оставшееся у него в руках фото.
Харст, покосившись краешком глаза на капитана, проронил:
— Ничего не изменилось в их планах?
Это был скорее не вопрос, а так — как бы напоминание о том, что Макларену не мешает на всякий случай проверить все лишний раз.
— Наш человек уже на месте, полчаса назад я с ним разговаривал, — ответил капитан, на лету ухвативший мысль шефа.
Харст поднял глаза.
— Вы свободны, — кивнул он — Если что, звоните мне домой в любое время.
Проводив Макларена взглядом до дверей, Харст снял трубку белого городского телефона.
— Джонни? Добрый вечер, старина Как продвигаются съемки? Скоро ли всколыхнешь наше британское болото своей очередной кинобомбой? Вот-вот? Ну, надеюсь, ты не откажешь своему старому другу в удовольствии лично присутствовать на премьере, виноват, я хотел сказать — на твоем триумфе… Спасибо, старина, считай, я у тебя в долгу. Причем могу этот долг оплатить авансом… Хочешь заполучить еще один «гвоздь» для твоего фильма? Тогда слушай внимательно и не задавай лишних вопросов Тут неподалеку, в Соунси, есть лагерь, где молодые оболтусы из разных стран, как они выражаются, «крепят мир трудом своим» Полагаю, уже одно это должно тебя заинтересовать. Нет-нет, Джонни, не беспокойся — я пришлю за тобой машину…
Самому себе на удивление, Роберт проснулся ни свет ни заря. Утреннее солнце пекло, предвещая жаркий день, — он чувствовал это по влажному теплу испарений, исходящему от стенки палатки, пропитавшейся сыростью за целую неделю дождей. «Боже, — глянул он на часы, — еще и семи нет.»
Сосед-бразилец безмятежно посапывал, чуть приоткрыв пухлые, почти негритянские губы Лоренс, лежавший у самого окошка, затянутого частой сеткой от мух и комаров, зашевелился во сне. Потом выпростал из спальника руку и, как ребенок, положил под щеку ладонь И тут Роберта словно током ударило: «Сегодня!» Он даже застонал, цепенея в обрывающей мысли тоске. Да, именно сегодня! На днях Гарри сообщил ему, что тот человек приедет в субботу, чтобы присутствовать на торжественном закрытии лагеря.
«А может, все и обойдется?» — шевельнулась в душе слабая надежда.
— Почему не спишь? — поднял голову Джон, потянувшийся к сифону с водой У него были нелады с желудком, и он постоянно глотал таблетки, даже ночью.
— Руку отлежал, — соврал Роберт, дабы избавиться от лишних расспросов — и без того было муторно.
Повернулся на другой бок, закрыл глаза, стараясь забыться во сне, но мысль о предстоящем убийстве терзала его, не давая сосредоточиться ни на чем другом.
Всю неделю, прошедшую после разговора с Гарри, он провел как в угаре, действуя по инерции, — работал, машинально укладывая кирпичи на подушку раствора, которую наносил Джон; много курил безо всякого удовольствия — воистину по привычке; сидел вечерами в клубе, слушая и не воспринимая гудевшие вокруг разговоры; а когда, пытаясь отвлечься, брал в руки газету, кричащие заголовки не вызывали абсолютно никаких ассоциаций. Он по нескольку раз перечитывал одни и те же строки, но буквы оставались мертвыми, и он никак не мог понять суть прочитанного.
Роберт лежал неподвижно, и если бы не широко раскрытые глаза, со стороны могло бы показаться, что он спит.
«Он же предатель, иуда, подлец; он чуть не погубил Бена. Не я, так другой — все равно ему не жить…» — искал Роберт успокоения, однако успокоение не приходило. Как тут успокоиться, когда самому себе боишься признаться, что не вера в справедливость шага, на который ты решился, а один лишь страх перед одиночеством побудил тебя принять предложение Гарри.
Тогда, в машине, нужно было сделать выбор. Роберт просто выбрал из двух зол, как ему думалось, меньшее. Но теперь…
«А если не удастся скрыться? — подумал он, и сердце его сжалось. — Что будет с Пат? Когда увижу ее снова? И надо же так случиться, что, вернувшись из Гринэм-Коммон, мы провели вечер в том же ресторане, где отмечали окончание колледжа. Будто точку поставили на всем, о чем мечтали когда-то… Словно высоко-высоко сияла счастливая звезда и вот погасла…»
Роберта охватила непонятная апатия. Он почувствовал вдруг полное безразличие ко всему на свете, и сразу же сердце забилось ровно, словно его заморозили изнутри. Он зябко поежился и уснул. Вернее, провалился в глухую черную пропасть — единственный желанный приют.