Реформатор

В следующее мгновение, однако, картинка на живом гобелене смазалась — упившаяся сорокоградусной кровью морда исчезла, разноцветные полосы сложились в хищную носатую птицу, точнее самолет, еще точнее бомбардировщик, пикирующий на… Кремль?

Никите очень хотелось узнать, что происходит на внутренней (советской) стороне пледа, но как-то неловко было просить мать перевернуть его на плечах.

«Холодно, — пожаловалась мать, хотя на кухне было очень тепло. — Вот читаю, — положила на стол журнал, — про общечеловеческие ценности и права человека».

«“Открытое общество”, — недовольно покосился на журнал отец. — Где ты берешь эту макулатуру?»

«Из почтового ящика, — ответила мать, — наверное, это бесплатное издание».

«Вне всяких сомнений, — подтвердил отец. — Открытое, я имею в виду, обнаженное тело — только за деньги. Открытое общество — исключительно бесплатно. Знаешь, почему ты мерзнешь? — неинтеллигентно наполнил до самых краев дорогим французским вином стакан. — Потому что от мертвых, не имеющих шансов на реализацию, идей и концепций веет холодом! На-ка, вот, лучше, — взял с подоконника затвердевший, вспучившийся (как будто сквозь обложку собирались прорасти грибы) от долгого и вынужденного (видимо под кастрюлей) лежания “Прогрессивный гороскоп”, — тут интересная статья про зверобогов, идущих на смену мировым религиям».

«Кто такие зверобоги?» — поинтересовался Никита.

«Вероятно, все имеющиеся в наличии у человечества боги, за исключением Иисуса Христа, Магомета и Будды», — ответил Савва.

«По крайней мере, они не мерзнут, — заметил отец, — потому что, во-первых, их идеи в лучшем случае проще, в худшем — не сложнее самой жизни, а во-вторых, потому что покрыты шерстью!».

«Я читала про богиню по имени Сатис. Она… утопилась», — сказала мать..

В сумерках мать показалась Никите молодой, красивой и… ни на кого не похожей, точнее похожей сразу на всех женщин, то есть не похожей, а как бы вмещающей в себя их всех, неустанных воспроизводительниц рода человеческого, включая изгнанную из рая Еву и красавицу (если верить строительным рабочим) дельтапланеристку. Лицо матери, как светильник в храме, мерцало в сумерках вневременной красотой, точнее не красотой (это обусловленное временем понятие), но… смыслом.

«Да ну? — длинно (как последний раз в жизни) отпил из стакана отец и недоверчиво уставился на мать. — Если я не ошибаюсь, Сатис — богиня прохладной воды. Как она могла утопиться?»

«От любви», — вздохнула мать.

«К кому? — рассмеялся отец, явно не собираясь приглашать мать за стол. — Прохладная вода — категория самодостаточная. В сущности, прохладная вода и есть любовь».

«И потом, как она могла утопиться? — спросил Савва. — Разве может утопиться вода в воде?»

«Еще как может, — мрачно произнес отец. — Любовь в любви, вода в воде, огонь в огне».

«Смысл в цели, цель в средстве, средство в… смысле? — продолжил Савва. — Боже, где то звено, ухватившись за которое можно вытащить всю цепь?»

«Об этом знает каждый школьник еще с библейских, точнее евангельских времен, — покосился на Никиту отец, — это звено — любовь».

«Вот только материал, из которого оно отливается, каждый раз другой», — вздохнул Савва.

«Чем тебе не нравится свинец, сынок? — отец размашисто вытер салфеткой рот, но на самом деле слезу. — Или никель?»

«Почему, — ответил вопросом на вопрос Савва, — после золота в таблице периодических элементов нашей жизни неизменно следуют свинец и никель?»

«В сущности, общество — это та же природа, — с грустью покачал головой отец, — а природа не может быть открытой или закрытой. Природа может быть только природой, — строго посмотрел на мать. — Тебе не изменить законов природы, сынок. Волк, в нашем случае власть, как жрал, так и будет жрать овцу, в нашем случае народ».

Мать стояла в дверях, и Никита прямо-таки физически ощущал, как легка и нетверда она в этом своем стоянии. Дыхание матери было чистым, как… прохладная вода, однако в легком алкогольном оперении. Впрочем, возможно, она только что протерла лицо или руки каким-нибудь спиртосодержащим лосьоном. Никита почувствовал, как сильно любит мать и — одновременно — как отец и Савва ее… не то чтобы не любят, но… подчеркнуто не принимают всерьез. Отец и Савва, похоже, давно сбросили мать с «корабля современности» в… прохладную воду, где утопилась неведомая богиня (зверобогиня?) Сатис.

«Мам, садись», — поднялся со своего места Никита с трудом (как если бы тот вцепился оранжевой пупырчатой клешней) отводя взгляд от омара.

«Если бы кто-нибудь мог мне объяснить, — снова потянулся к бутылке отец, — что такое любовь?» — неверной рукой смахнул со стола стакан, который, упав на пол, конечно же разбился.

«Любовь — это стакан, — спокойно ответила мать, — который сам собой наполняется после того как его… разбили».

«Наполняется чем? — уточнил отец, не удивишись странному объяснению. — Тем же, что было, или… чем-то новым?» — с подозрением посмотрел на осколки, как бы опасаясь, что стакан воскреснет, скакнет на стол, однако же в нем будет уже не дорогое французское красное вино, а, скажем, дешевое отечественное пиво. Вероятно, отец не возражал бы против «Camus», «Martell» или «He

Некоторое время в кухне стояла тишина. Стало слышно, как тоскливо воет за окном ветер и (не менее тоскливо) собака на стройке. Казалось, у собаки нет шансов перевыть ветер, но ветер вдруг смолк, видимо, изнемог в бетонных развязках, собака же продолжила — в гордом одиночестве.

«Узнаешь после того как выпьешь, — качнувшись, мать села за стол, — но сдается мне твой стакан разбит невозвратно».

«Значит, я, как Диоген, буду пить горстью, — не обиделся отец, — а вот ты у нас сегодня точно не выпьешь, — отодвинул подальше бутылки. — Разве что… — кивнул на минеральную воду. — Сатис — богиня прохладной воды, а не прохладного вина и, уж тем более не прохладной водки».

«Я отвечу тебе, что такое любовь, — с жалостью посмотрела на него мать. — Она всего лишь преддверие веры… Все остальное, что за рамками веры — не любовь. Сначала любовь, — твердым голосом повторила мать, — потом вера и… только вера, одна лишь вера. Видишь ли, дорогой, несовершенное неизбежно поглощается совершенным, а если не поглощается, то остается, в лучшем случае — ничем, в худшем — превращается в зло. Если любовь не соединяется с верой, она перестает быть любовью, то есть превращается в собственную противоположность».

«А что есть противоположность любви? — спросил отец. И сам же (как повелось у них в семье) ответил: — Ненависть и беспокойство».

«Беда», — вдруг разобрал Никита слово, в которое сливались вой ветра и шум листьев.

«Но если можно пить горстью и из бутылки, — усмехнулся отец, — что тогда стакан, он же — бокал, фужер, кубок, чарка, кружка и так далее? Что? Архитектурное излишество на здании общественного сознания, то есть, в сущности, забава!»

«Особенно, если в стакане была любовь к Родине, — уточнила мать с невыразимой печалью оглядывая кухню. Взгляд Никиты как бы соединился (растворился) со (во взглядом(е) матери, и Никита тоже затосковал, увидев красногубого с прилипшей ко лбу седой прядью отца, надменного, как Дориан Грей, Савву, наконец, себя, вонзающего как гарпун вилку в фактически сожранного в одиночку омара. Никита как-то вдруг мгновенно понял, что на представшей Вечностью кухне не ночевали ни истина, ни добродетель, ни… стремящаяся превратиться в веру любовь. В следующее мгновение его взгляд обрел самостоятельность. Никита отвел вилку (гарпун) от омара, с омерзением вонзил ее в соленый огурец. — Без любви к Родине истинная вера невозможна, — мать поднялась из-за стола, не прикоснувшись ни к еде, ни к питью, — а какая возможна, та преступна, разве не так, сынок?» — посмотрела на Савву.

«Неужели, богиня Сатис, — поинтересовался Савва, — утопилась от неразделенной любви к Родине?»

«Любовь к Родине не бывает разделенной или неразделенной, — возразила мать. — Она или есть, или ее нет. И потом, причем здесь Сатис? Мне кажется, мы говорили о боге по имени Ремир», — сказала мать.