Затон

Анна, наивно ожидавшая новой истории про бестолкового Рыжикова, тут от всей души расхохоталась.

Так женись, – посоветовала она. – С эдаким даром ты любую осчастливишь. На руках тебя носить будет.

Да… Женись… – с кислой физиономией повторил Генка. – А ты знаешь, сколько у нас в милиции ночной работы? Раз в неделю, в лучшем случае, дома ночевать приходится. Кто ж такого терпеть будет?

Тогда, тем более, нет проблемы. Так для работы даже лучше, – снова засмеялась она.

Они вошли в лифт.

Ты вот смеешься, – вполне серьезно сказал он, – а человек страдает… А тут еще эта гостиница… Черт знает что здесь творится! Еще лучшей в городе считается… Позавчерашней ночью – пожар…

Как пожар? – удивилась Анна, имевшая обыкновение ночью крепко спать.

Вот так. Лифт загорелся. Я ж не сплю. И все слышу. Жаль, поздно из номера вышел. Уж я б ему…

Кому ему?

Мужик какой-то в лифте застрял. Шумит, стучит, выбраться не может. Снаружи тоже не могут открыть. А потом в лифте начался пожар. Зачем он его, гад, поджег? Непонятно. Вызвали пожарку, сломали двери. В суматохе-то мужик и смылся. А я подоспел к шапочному разбору. – Они вышли из лифта и шли по коридору своего этажа. – А вчерашней ночью – лежу… Топ-топ-топ – кто-то несется по коридору. Через пятнадцать минут – опять. Ну, думаю, погоди. Выскакиваю в коридор, но только спину его и увидел. Стою – жду. – Они подошли к номеру Анны, и она отперла замок. – Через пятнадцать минут снова несется. Решил – скручу его и вызову наряд. Будет знать, как порядочных людей по ночам беспокоить. Он бежит, глаза безумные, и бормочет: «Где четырнадцатый этаж?» Представляешь? Еще издевается, гад. Бежит по четырнадцатому этажу и еще спрашивает: «Где четырнадцатый этаж?» Ну, я как рубанул ему по ногам, он так и полетел. И башкой о косяк. Во-он той двери. – Генка указал пальцем, куда именно влетел незнакомец. – Прямо об угол. Убил, думаю. Еще этого мне не хватало. Подбегаю – нет, живой. Но без сознания. Пришлось вместо наряда скорую вызывать.

Как он выглядел? – с трудом ворочая шершавым языком, липнущим к враз высохшему небу, спросила Анна.

Черные джинсы, черная водолазка. Среднего роста. Худой… Скорее сухощавый, как будто высушенный на солнце. Черты лица правильные, европейского типа. Волосы темно-каштановые, почти черные. Глаза… Глаз не видел, они у него закатились, – вполне профессионально описал бегуна Генка. – Ну, ладно… – Он переступил с ноги на ногу. – Спокойной ночи. – Не оборачиваясь, он сделал пару шагов назад. – Если захочешь поехать обратно с нами, автобус отходит от гостиницы в восемь. – Он сделал еще пару шагов назад, удаляясь от Анны.

Ты куда, Ген?

К себе…

Но ты же опять не сможешь заснуть.

Не смогу…

Она толкнула внутрь дверь своего номера и сделала приглашающий жест рукой.

Эпизод 17. Сосо. Царицын. 1918

Сюда, товарищ предвоенсовета, – двухметровый серб Джурович в последний момент обогнал их и, пробежав вперед несколько метров, застыл у трапа по стойке «смирно».

Председатель военного совета, за ним командарм поднялись по шаткому, скрипучему трапу на борт. Наверху их встретил немолодой человек с аккуратной седой бородкой, одетый в черную форменную шинель и фуражку с не по-русски высокой тульей, на околыше которой вместо кокарды красовались перекрещенные якоря.

Капитан Морозов, – представился он, по-военному подбросив сжатую ладонь к виску.

Из бывших? – процедил сквозь зубы командарм.

Капитан парохода «Святая Анна» с 1913 года. С момента спуска, – по-прежнему держа руку у виска, ответил капитан.

Предвоенсовета, потеряв всякий интерес к капитану, кивнул Джуровичу, уже взбежавшему по трапу:

Показывай.

Джурович, проскользнув мимо них ужом, раскрыл дверь и, неуклюже, как цапля, перешагнув через высокий порог, исчез в темном брюхе парохода. Предвоенсовета и командарм двинулись за ним. Коридор освещался плохо, только аварийным освещением, но тут Джурович, убежавший вперед, толкнул какую-то дверь и в коридор полился дневной свет.

Предвоенсовета и командарм двинулись на свет.

Годится, товарищ предвоенсовета? – с надеждой в голосе спросил Джурович, когда они перешагнули порог большого светлого зала. – Мы тут собрали мебель, какая осталась: столы, стулья… Карты можно расстелить…

По-моему ничего, – кивнул головой командарм. – Как считаешь, Сосо? – Cпросил он, обращаясь к предвоенсовета.

Это что? – предвоенсовета указал пальцем в угол, где, словно гигантская камбала, на паркетном полу плашмя лежал белый рояль без ножек.

Джурович замялся, пожал плечами.

А куда его? Его отсюда можно только через окно – за борт. Вроде жалко…

Здесь раньше был музыкальный салон, – пояснил появившийся в дверях капитан.

Музыкальный салон… – презрительно хмыкнул предвоенсовета. – Связь обеспечил? – Без всякого перехода задал он вопрос Джуровичу.

Так точно. Вестовыми.

А телефон?

Не… Не успели еще, товарищ предвоенсовета. – Вытянувшись по стойке «смирно» во весь свой гигантский рост, серб виновато смотрел на начальство.

Сосо, зачем нам телефон? – зашептал на ухо председателю военного совета командарм. – Нам здесь осталось, может быть, меньше суток…

Предвоенсовета резко обернулся и глянул в упор на командарма своими желтыми тигриными глазами, отчего тот съежился и даже, как будто, стал ниже ростом.

Даю час. Чтобы связь была.

Есть! – Отсалютовал Джурович и бегом бросился исполнять приказ.

Предвоенсовета покачал головой, коротко бросил:

Нет. Это помещение не подойдет. – Он вышел в коридор и двинулся по нему, раскрывая подряд все двери. – Почему везде такая грязь, капитан? – Брезгливо морщась, спросил он.

Видите ли, мы только что из рейса. Туда везли зерно, обратно боеприпасы, – спокойным голосом пояснил капитан. – Судно не приспособлено для перевозки грузов. Это пассажирский пароход, круизный лайнер. Экипаж чрезвычайно мал. Стюардов нет. Успели прибраться только вот в музыкальном салоне.

Лайнер… Стюардов… – все так же брезгливо морщась, повторил предвоенсовета. – Нам нужно помещение для работы. Не очень большое, но удобное. Желательно, чтобы рядом были спальные места.

Я понял, что вам требуется, – сказал капитан. – Пойдемте за мной.

Они двинулись вслед за капитаном по коридору, потом по бесконечным лестницам на самую верхнюю палубу.

Прошу вас, – открыв дверь ключом, пригласил капитан. – Это каюта второго помощника. Второго помощника у нас сейчас нет, но каюту я отстоял, не дал разграбить. Вот помещение для работы, а вот – для отдыха… – Пояснил он. – Здесь, правда, только одно спальное место… Но в соседней…

Подойдет, – оборвал его предвоенсовета. – Вы свободны.

Капитан удалился, аккуратно притворив за собой дверь.

Клим, найди Джуровича, распорядись, чтобы везде выставили охрану, – скомандовал предвоенсовета.

Командарм согласно кивнул и поспешно выскочил за дверь. В коридоре он быстро нагнал капитана и, тронув его за плечо, грозным тоном потребовал:

Экипаж с корабля не отпускать. Быть готовым по моей команде отплыть в любую секунду. Через час подать в каюту обед на двоих.

Хорошо, – совсем не по-военному ответил капитан. – Как вам будет угодно.

Командарм развернулся и зашагал в обратную сторону – разыскивать Джуровича.

Велько Джурович (вернее, Велимир. Велько – это так, для друзей) был командиром сербского батальона, приданного Царицынской ЧК. А до Царицына батальон под его командованием сумел неплохо зарекомендовать себя в Москве. В Царицыне же сербы показали всем, что такое настоящая революционная работа.

Местная ЧК, страдавшая до того нерешительностью и половинчатостью, после прибытия из Москвы продовольственного комиссара, ставшего впоследствии председателем военного совета фронта, просто-таки преобразилась. И сербы этому немало поспособствовали. Город от всякой там белогвардейщины, офицерья и прочего буржуазно-паразитического элемента был очищен в два счета. Уж и стреляли, и топили… В основном, конечно, топили. Боеприпасы следовало беречь. Со снабжением было не очень… В летнее наступление, предпринятое предвоенсовета с целью прорыва фронта, батальон оказался на передовой. Белоказаков тогда основательно отбросили от Царицына. В решающий момент, когда казалось – ткни пальцем, и фронт расползется, как ветхая, прогнившая тряпка, предвоенсовета бросил в бой свой последний резерв – личную гвардию, сербский батальон. Но то ли братушки за полгода службы карателями и палачами подрастеряли боевые навыки, подзабыв, что такое фронт, то ли командование недооценило казаков генерала Краснова, как бы то ни было, а фронт прорвать не удалось. Батальон тогда уполовинился в личном составе. Пришлось доукомплектовывать его русскими. Брали только проверенных бойцов, желательно из рабочих.