Затон

«Отстань, чертова ведьма, – мысленно обругал Анну Вадя. – Тоже мне… Волчица в овечьей шкуре». Он потянулся за телефоном, набрал домашний номер отца. Ждать пришлось недолго.

Алло, – послышался знакомый голос.

Привет, бать, – поздоровался Вадя.

А-а, это ты, сынок. Давненько не звонил… Где пропадаешь?

Да так… Работы было много… Слушай, бать, я на кладбище собрался, хочешь за тобой заскочу? Или встретимся где-нибудь?

Понимаешь… Я Аленке обещал в «Ашан» с ней сегодня съездить… Как-то очень неожиданно ты…

Аленка была новой женой отца. Она была практически ровесницей Вади. Отец женился на ней, едва только минул год со дня смерти матери. Вадя не осуждал его. Хотя официально оформлять брак, а тем более, прописывать ее, было совсем не обязательно… Да и, конечно, отцу подошла бы, по мнению Вади, куда более зрелая женщина, а не эта молодая хищница. Ну, что ж делать, если хочется человеку… Вадя ничего не ждал от отца, в этой жизни он рассчитывал только на себя. Так что… Пусть женятся, рожают детишек… Ваде до лампочки. Он хотел только одного – сохранить добрые отношения с отцом.

Ну, так что? Не поедешь? – уточнил Вадя.

Да уж как-нибудь в другой раз, сынок. Не получается у меня сегодня. Ты за меня отнеси ей тоже букетик. Лады?

Лады, бать. В другой раз, так в другой раз. Ну, пока. – Вадя нажал кнопку отбоя.

Улицы субботней Москвы были пусты. Июньское солнце беззаботно улыбалось, отражаясь в лужах, оставшихся после ночного дождя. На бледно-голубом небе кое-где курчавились редкие облачка, похожие на комочки ваты, а сочные свежие листочки, еще не успевшие скукожиться и пожухнуть от угарного газа, свинца и прочей гадости, которой в избытке на московских улицах, весело трепетали под напором свежего утреннего зефира.

Вадя любил такую погоду, когда уже не холодно, но еще и не жарко, когда уже можно опустить верх у малютки «Порше» и прокатиться, что называется, с ветерком, не опасаясь изжариться на солнце. Набегающий воздушный поток подарил чувство скорости, расслабил и прогнал дурное настроение. Но настоящая эйфория наступила, когда они выехали на МКАД. Вадя обычно так и думал – «мы», имея в виду себя и свой «Порше». А еще он ласково именовал его Коньком-Горбунком, не воспринимая иначе, как одушевленное существо. Темно-синий автомобильчик ловко лавировал среди редких сегодня машин, то мгновенно ускоряясь, то так же динамично тормозя. Кольцевую дорогу Вадя знал, как свои пять пальцев, что позволяло ему вовремя гасить скорость перед постами ГАИ до допустимых ста километров в час.

Дед, присмотри за машиной, – попросил Вадя симпатичного старикана, стоящего у кладбищенских ворот, и протянул ему двести рублей.

А чего ж не присмотреть, – охотно согласился тот, пряча в карман две сотни и направляясь к Вадиному любимцу. – Иди, иди смело. Не боись. – Заверил он Вадю, встав возле самого бампера «Порше». – Так и буду здесь стоять. Никуда не отойду.

Вадя долго выбирал цветы, переходя от торговки к торговке, потом, выбрав самые лучшие, заплатил, не торгуясь, и направился в храм. У входа, как положено, перекрестился. Заказал панихиду и, купив самую толстую и большую свечу, потоптался перед большой иконой, пробуя молиться. Но приличествующей случаю молитвы Вадя не знал, поэтому, попробовав сымпровизировать и видя, что получается как-то не очень, он маетно повздыхал и просто попросил, обращаясь к иконе: «Господи, подари ей царство небесное…» Его свеча очень внушительно смотрелась среди окружающих ее свечек, как баскетболист среди карликов. Он еще постоял, посмотрел, как она горит, потом вздохнул в последний раз и пошел на выход.

До материной могилы идти было далеко, почти на противоположный конец кладбища. В свое время, оформляя участок, Вадя купил земли сразу на три могилы, подразумевая, что будут они тут лежать вместе: мать, отец и он. Тогда как-то не думалось, что отец еще может жениться, да и самому Ваде вроде как-то рановато…

Зато сейчас у матери получилась роскошная могила. Широко, просторно… Вадя сделал большую мраморную стелу с отличным портретом в натуральную величину, а весь участок обнес мраморным полуметровым бордюром с шарами на углах. А землю внутри оградки покрыл темно-серым с блестками гранитом. Для цветов по обе стороны стелы стояли два больших мраморных вазона. Да еще – столик и скамеечка, сделанные из черного мрамора. Очень красиво получилось: черное и серое. «Есть, конечно, и покруче, гораздо покруче, но все ж не хуже, чем у бандитов каких-нибудь», – трезво оценивал результаты своих усилий Вадя. Отец, правда, когда первый раз увидел, сказал: «Ты, Вадька, что-то перестарался, по-моему. Надо было чистой землицы все-таки оставить…» Но потом согласился с Вадиными доводами, признав его правоту.

Свернув с центральной аллеи на боковую дорожку и пройдя по ней сотню метров, Вадя подошел к могиле. Молодая и красивая, мать по-прежнему задорно улыбалась ему с черной мраморной глыбы. Эту фотографию для портрета выбрал сам Вадя. Отец предлагал взять фото, где она в гораздо более зрелом возрасте, но Ваде хотелось видеть ее именно такой; молодой и задорной.

Он вошел в ограду и поставил цветы в вазоны: один букет от себя, а второй – от отца. «Ну, вот, мам, я приехал, – начал он мысленный разговор, – усевшись на мраморную скамейку и облокотившись о столик. – Ты извини, что давно не был… – Врать ей про работу и свою чрезвычайную занятость, как отцу, не имело смысла. Вадя помялся, но потом все-таки нашел в себе силы признаться: – Забыл я о тебе… Прости… Но ты ведь на меня не в обиде, правда? Ты вот лежишь здесь, а жизнь продолжается. Я чего-то суечусь, суечусь… Сам не знаю зачем… Нет, так вроде все логично… И то надо, и это… И туда хочется, и сюда… И того, и этого… А потом, как подумаешь, ну ничего и нет такого особенного ни в том, ни в этом… Получается, что вроде бы все уже попробовал, все знаешь… А все равно кручусь, а зачем не знаю… Какой в этом, во всем смысл?.. А отец женился, мам. Ах да, ты знаешь. Я тебе об этом уже говорил в прошлый раз. Но ты обиду за это на него не держи, мам. Не может он один, вот как я, например. Ты же знаешь, он слабый человек. Зато я так и не женился. Ты, наверное, ждешь, думаешь, когда внуки появятся?.. Боязно мне, мам… Вот если б встретилась такая, как ты… Сразу б женился без разговоров. А то думаешь: та или не та? Сравнишь с тобой и видишь – не та… – Вадя еще раз поглядел на мамин портрет и в очередной раз восхитился, какая она красивая, жизнерадостная, какая родная. – Знаешь, я уж было совсем собрался… Была у меня девчонка… Вернее, она и сейчас есть… Но не у меня… А может быть, и, действительно, была… Мам, я убил ее. Ну, не сам убил, а заказал… Хотя не знаю, может быть, еще и не убил… – Мысли у Вади в голове совсем запутались, сплетясь в один большой тугой узел. Он сидел неподвижно, вперившись в материн портрет, словно действительно ожидал, что бесчувственный, холодный камень заговорит с ним и расскажет, что хорошо и что плохо, и как ему жить дальше. – Но… – Он осторожно принялся распутывать затянувшийся узел. – Ты понимаешь… Я не хотел… Я только защищался. Она сама меня хотела…» – Вадя понял, что его вранье самому себе выглядит слишком жалко и замолк.

Нежданно-негаданно набежавшее небольшое облачко закрыло солнце, и на стелу упала тень. Мрамор перестал играть и искриться, и даже женщина, изображенная на нем, казалось, изменилась. Улыбка из веселой и жизнерадостной вдруг стала презрительной, а между враз погустевшими бровями залегла печальная складка.

«Э-эх, – выдохнул Вадя и неожиданно даже для себя сказал вслух: – За водой надо сходить, в цветы налить…»

Он поднялся и заглянул за стелу. В прошлый свой приезд он оставлял там пустую пластиковую бутыль. Но за стелой ничего не было. Он покрутил головой вокруг в надежде увидеть на одной из соседних могил нечто, что можно использовать в качестве емкости для воды.

Наискосок от него, через несколько могилок Вадя заметил человека, возившегося в оградке. Не обходя по дорожке, Вадя направился к нему между могил, напрямик.