Страница 3 из 15
Все министры были в сборе, когда приехал французский посланник. Он попросил доложить о себе Нарваэсу и, когда тот вышел, с самым серьезным видом объявил, что уезжает.
– Я приехал проститься с вами, – сказал Лессепс. – Вы знаете условия моего назначения к вам. Предполагалось, что я буду иметь влияние на ваше правительство в примирительном духе, и вдруг узнаю, что девица Монтихо, представительница знаменитейшей испанской фамилии, напрасно просила моего заступничества, скорее полезного, чем вредного для вас. Мне остается удалиться, и я прощаюсь...
Нарваэс пристально взглянул на Лессепса. Но, как искусный дипломат, француз был непроницаем. Оставалось отказать или согласиться, и Нарваэс решился на второе.
– Берите головы этих людей, – сказал он, смеясь и пожимая Лессепсу руку.
На этом роль Лессепса как миротворца не кончилась. Немного позже случилось другое событие. Французское коммерческое судно в Бильбао взяло на борт сорок пять политических преступников и вышло ночью в море. Однако ему пришлось вернуться из-за непогоды, и тайные пассажиры были захвачены полицией. Французский консул сейчас же телеграфировал об этом Лессепсу, и Лессепс в третий раз стал спасителем: эмигрантам позволили покинуть Испанию.
Все эти акты гуманности не входили, конечно, в прямую обязанность французского посланника и были защитой скорее чужих подданных, чем интересов отечества. Правда, Лессепс являлся в этом случае как бы носителем принципов 1792 года, возлагавших на Францию поддержку дела свободы у всех народов, но, во-первых, защита, например, карлистов, сторонников абсолютизма, вовсе не касалась этого принципа, а во-вторых, само применение его, допуская, что это было оно, носило печать дореволюционной эпохи – непотизма.
С французской точки зрения, заслугой Лессепса было заключение выгодной почтовой конвенции с Испанией, – конвенции, о которой до него без успеха хлопотали целых семьдесят лет. Говоря же вообще, он обнаружил в Испании удивительную способность ладить с партиями самых противоположных стремлений. Вот почему его послали распутывать такой гордиев узел, как дружественное вмешательство французов в дела итальянцев.
Глава II. Миссия в Рим
Италия в 1849 году. – Положение, занятое Францией. – Победа австрийцев при Новаре. – Речь Одилона Барро в палате. – Ответ парламентской комиссии. – Кредит на экспедицию. – Французы в Чивитавеккье. – Декларация французского корпуса. – Адрес муниципалитета. – Отношение к французам римского собрания. – Протест из Рима. – Прокламация Удино. – Осадное положение в Чивитавеккье. – Прокламация префекта. – Нападение французов на Рим. – Неудача. – Буря во французской палате. – Назначение Лессепса. – Приезд его в Рим. – Перемирие. – Первый проект соглашения. – Новая редакция проекта. – Начало недоразумений с Удино. – Декларация Лессепса римским властям. – Удино готовится к осаде. – Новые хлопоты Лессепса о примирении. – Декларация Удино. – Отозвание Лессепса. – Отношение к нему французского правительствапо возвращении из Рима. – Лессепс как политик
Положение Апеннинского полуострова в 1849 году было такое: с севера победоносно наступали австрийцы, папа бежал в Гаэту, в Папской области провозглашена республика, которой грозил с юга Неаполь. Эти события живейшим образом затронули Францию. Еще в то время, когда австрийская армия грозила границам Пьемонта, Национальное собрание, пользуясь своим правом, пригласило министерство принять какое-нибудь решение и, между прочим, уполномочило его, если оно признает это в интересах Франции, занять временно какой-нибудь пункт итальянского полуострова. Вскоре после этого пришло известие о поражении пьемонтской армии в битве при Новаре. Необходимость вмешательства в итальянские дела становилась очевидной, и потому на заседании 16 апреля 1849 года президент совета Одилон Барро испросил кредит в миллион двести тысяч франков на три месяца для покрытия расходов экспедиции.
“Австрия, – сказал президент, – пользуется плодами своей победы и по праву сильного может завладеть государствами, более или менее заинтересованными в войне между ней и Сардинией. Впечатление этих событий ощущается в Центральной Италии. Имеющиеся у нас сведения говорят о серьезном кризисе в римских провинциях. Франция не может остаться равнодушной к этому. Покровительство нашим соотечественникам, забота о поддержке нашего влияния в Италии, желание обеспечить римскому населению хорошее правительство, основанное на либеральных учреждениях, – все это заставляет нас воспользоваться полномочием, которое вы возложили на нас... Мы позволяем себе утверждать, что из факта нашего вмешательства проистекут действительные гарантии и для интересов нашей страны, и для дела истинной свободы”.
Еще определеннее выразился докладчик комиссии, изучавшей вопрос о вмешательстве Франции.
“Из объяснений, – сказал он, – данных господином президентом совета и министром иностранных дел (Друэном де Люисом), становится очевидно, что правительство не желает навязывать Франции роль разрушительницы существующей в настоящее время Римской республики... Дочь народной революции, Французская республика не могла бы, не опасаясь унижения, способствовать подчинению независимой национальности. Но так как Пьемонт пал и императорская армия угрожает Тоскане и Романье, в силу права войны и привилегии победителя, и так как вследствие этого может иметь место самая жестокая реакция, то Франции необходимо, дабы не отказаться от своих принципов, водрузить свое знамя в Италии, чтобы под ним уважались права человечества и хотя бы отчасти была спасена свобода. Комиссия поняла, что, возлагая на исполнительную власть право занять часть Италии, которой теперь угрожают, вы ей поручите положить предел притязаниям Австрии и своим вмешательством, при поддержке силы нашего оружия, окончить раздоры, которые еще угнетают полуостров и которые наш интерес и наш долг повелевают разрешить наиболее благоприятным образом для развития демократических учреждений”.
Президент совета соглашался с этим заключением комиссии. Таким образом, дело шло не о разрушении Римской республики, а лишь о защите ее от натиска реакции в лице Австрии. Именно так поняло намерения правительства Национальное собрание, и потому кредит на экспедицию был вотирован.
Во исполнение этих намерений решили занять город Чивитавеккья и послали туда экспедиционный корпус под начальством генерала Удино. Сутками раньше туда же уехали французские уполномоченные, чтобы подготовить почву для оккупации и объясниться с префектом Чивитавеккьи. После переговоров и некоторых затруднений они решили издать прокламацию к римскому населению и в ней разъяснить истинные стремления Франции.
“Правительство Французской республики, – говорилось в этой прокламации, – постоянно одушевленное духом свободы, объявляет, что будет уважать желания большинства римского населения и вступает на его территорию в качестве друга, дабы поддержать свое законное влияние. Оно решило, кроме того, не навязывать этим народностям никакой формы правления, которая не будет избрана этими народностями. Что касается управления Чивитавеккьей, то оно будет сохранено со всеми его атрибутами, а французское правительство покроет все издержки, вызванные экспедиционным корпусом”.
За этим объявлением последовал адрес муниципальных властей Чивитавеккьи, в котором выражалось доверие к лояльности Франции и ее покровительству свободе, впрочем с оговоркой – обратиться в противном случае ко всем европейским державам. Совсем иначе взглянули на французскую экспедицию римское национальное собрание и правительство в лице триумвирата Маццини, Саффи и Армелини. Извещенные о приближении французского корпуса, они заявили в Чивитавеккью, что нельзя принять дружелюбно вмешательство, казавшееся вначале враждебным, и предлагали городу сопротивляться до последнего. Было, однако, уже поздно. Французские войска уже расположились лагерем на площади Чивитавеккьи. Впрочем, внешние знаки солидарности были сохранены. Караульную службу несли отчасти французские, отчасти римские солдаты, на площади посадили “дерево свободы” и на вершине его водрузили трехцветное знамя Франции и знамя итальянской независимости.