Страница 15 из 19
Как-то летом 1783 года во время прогулки с Екатериной II Дашкова завела речь о богатстве и красоте русского языка. Княгиня заметила при этом, что не достает только правил и хорошего словаря для того, чтобы освободить наш язык от иностранных слов и оборотов. И она предложила учредить Российскую Академию. В этом, конечно, нельзя не усмотреть влияния знакомства со знаменитым академическим сонмом “бессмертных” во Франции. Дашкова была назначена президентом нового ученого собрания, и 21 октября 1783 года оно было торжественно открыто, причем президент произнес высокопарную речь, в которой не обошлось, разумеется, без лестных реверансов в сторону “Северной Семирамиды”. Российская Академия занялась составлением словаря, причем и Дашкова была сотрудницей. Она работала в “объяснительном” отделе и составила определения следующих слов: “дружба”, “задумчивость”, “друг”, “добродетельный человек” и других.
При энергии Дашковой, она довела через 11 лет это предприятие, не имеющее, кажется, серьезного научного значения, до конца, и словарь был издан в шести томах. Хотя не мешает заметить, что Дашкова и здесь распространяется, главным образом, с гордостью о своей способности экономить в средствах.
Вообще, в деятельности княгини, как мы уже заметили, видно желание поставить русский язык на должную высоту, очистить его от иностранных слов и оборотов, хотя, если судить по русским писаниям самой княгини, трудно было ожидать, чтобы она в этой области являлась особенно компетентной.
Примирение и добрые отношения двух знаменитых женщин XVIII столетия не были продолжительны. Уверенность в своих силах и привычка повелевать людьми одной столкнулись с упрямством и сознанием своих достоинств другой. Немалое, вероятно, значение имело здесь и то обстоятельство, что Дашкова не стеснялась порой в отношениях с теми лицами, к которым благоволила императрица. Нетактичность и неуживчивость Дашковой проявлялись порой в высококомических формах, а это не могло способствовать умиротворению. Вызываемые подобными эпизодами насмешки, конечно, должны были злить знаменитого президента и только подбавляли масла в огонь.
Размолвка вышла уже по поводу шуток Льва Нарышкина над вновь основанной Российской Академией и речью Дашковой. Екатерина II также не прочь была посмеяться. Дашкова обиделась, за что и лишилась права быть членом интимного шутливого общества при дворе (“незнающих”). Вследствие этой размолвки государыня, бывшая, конечно, самым ценным сотрудником “Собеседника”, потребовала обратно рукописи своих шутливых статей, отданных туда. Несмотря на просьбы Дашковой она не согласилась их печатать.
При отъезде императрицы в Крым Дашкова не прощалась лично, а прислала письмо, в котором говорит: “Я убеждена, что вы господствуете над сердцами всех ваших подданных и что моя приверженность к вашей особе есть чувство всеобщее и вполне естественное; но или нервы мои хуже и слабее, чем у других, только я не имею сил явиться на прощание с вашим величеством”.
Екатерина отвечала на это небольшой запиской, начинающейся следующими словами: “Вы поступили в этом случае, как и во всех других, умно и рассудительно. Письменное “прости”, конечно, лучше”.
Эти письма, во всяком случае, не указывают на дружеские отношения корреспондентов.
А тут подоспело действительно курьезное, по многим подробностям, и мало возвеличивающее Дашкову “дело о зарублении 28 октября 1788 года на даче ее сиятельства двора е. и. величества статс-дамы, Академии наук директора, Императорской Российской Академии президента и кавалера кн. Дашковой принадлежащих обершенку, сенатору, действительному камергеру и кавалеру А. А. Нарышкину голландских борова и свиньи”.
Дашкова враждовала с Нарышкиным из-за какого-то клока земли; заметив двух свиней на потраве, она велела людям загнать их в конюшню и убить, что и было исполнено. Княгиня объявила властям, производившим следствие, “что и впредь зашедших свиней и коров так же убить прикажет и отошлет в госпиталь”.
Власти, имея дело с такой высокопоставленной особой, действовали весьма галантно: они решились, однако, “выписав приличные узаконения, благопристойно объявить ее сиятельству, дабы впредь в подобных случаях от управления собою (власти боялись употребить термин “самоуправство”) изволила воздержаться”...
После этого Нарышкин, указывая на красное лицо княгини при встречах с ней, говорил при дворе: “Она еще в крови после убийства моих свиней”.
В дневнике Храповицкого отмечены по поводу этого инцидента слова Екатерины: “Дашкова с Нарышкиным в такой ссоре, что, сидя рядом, оборачиваются друг от друга и составляют двуглавого орла. Ссора за 5 сажень земли”. Дошло до того, что императрица на тему этой вражды написала пословицу: “За мухою с обухом”, где под именами Постреловой и Дурындина описана тяжба Дашковой с Нарышкиным. Впрочем, впоследствии автор решил смягчить суровость имен и выкинуть “хвастовства Постреловой о вояжах”. Заметим, кроме того, что императрица в одной из своих комедий изображала президента академии.
Не забудем, для лучшего объяснения охлаждения государыни к своей когда-то горячей поклоннице, что резкость Дашковой переходила границы дозволенного и что она, как рассказывает, например, Державин, выражалась на счет императрицы, что та “подписывает такие указы, которые не знает”.
Не менее занимателен эпизод с графом Разумовским, которому княгиня прислала диплом академика, между тем как он этого вовсе не желал. Немного спустя она послала ему кипу русских книг на 600 рублей. Граф не взял, извинившись тем, что у него есть оригиналы этих переводов. И когда княгиня сообщила ему, что он сделан членом Академии с условием купить издаваемые ею книги, то Разумовский отослал диплом обратно.
Еще интереснее, что в другой раз, проиграв в карты 30 рублей, Дашкова послала выигравшему в уплату долга 30 академических альманахов.
Если мы примем во внимание многочисленность подобных эпизодов, где Дашкова компрометировала свое почетное звание, возбуждая насмешки и неприязнь окружающих, то поймем, что ее отношения к государыне не могли быть все время одинаково ровными.
Немало способствовал ухудшению отношений ко двору инцидент с изданием Дашковой “Вадима”, трагедии Княжнина. Появление этого произведения в “Российском Феатре” (1793 год) вызвало целую бурю. Это были очень неприятные для Дашковой сцены, хотя она при них держала себя не без достоинства. Когда императрица сказала при встрече, что “эту книгу нужно сжечь рукой палача!”, Дашкова ответила: “Не мне придется краснеть тогда!”
При таких обстоятельствах энергия Дашковой в управлении академиями слабела, и в 1794 году, в августе, она уехала в отпуск на два года, а затем испросила себе отсрочку еще на год. Прощание женщин, когда-то связанных узами приятельских отношений и объединенных участием в одном деле, было самое холодное и официальное. Им уже больше не суждено было встретиться.
Вскоре на долю княгини Дашковой выпали тяжелые испытания. Екатерина Романовна уже значительно одряхлела, и ей начинали изменять те кипучие силы, которыми она удивляла раньше. Пережитые ею горе и волнения, при свойственной ей чувствительности и самолюбии, тяжело отразились на ее стойком и геройском сердце. С детьми, история отношений к которым недостаточно еще выяснена, у нее был полный разлад: “прославленная” система воспитания дала плохие результаты. Дочь ее, вышедшая замуж за бригадира Щербинина, своим мотовством и неприязненным отношением к матери причиняла больше всего горя, хотя и с сыном было не лучше. Аристократической гордости Дашковой, заявляющей, при всяком удобном случае, о величии рода Воронцовых, был нанесен жестокий удар женитьбой сына на простой женщине, дочери купца Алферова. Этот неожиданный брак разразился страшным ударом над матерью. Выслушивая поздравления от придворных, вероятно, не без ехидства смаковавших приключившийся эпизод, она, можно сказать, чувствовала себя на Голгофе и едва удерживалась от обморока.
А тут наступили события, которые могли только усугубить ее горести. Приближалось время расплаты за старые грехи... Императрица, наполнившая славой своих деяний Европу и вызывавшая умилительные восторги, неожиданно скончалась, заставив оплакивать себя облагодетельствованных ею людей.