Страница 45 из 109
Чувашин сказал: «Сир».
Черемис: «Мюлянде Рок».
Татарин: «Джир».
Вотяк: «Музьем».
Мордвин: «Мода».
«Диво-дивное! – думал Андрейка. – И землю зовут по-разному, а защищать ее идут все заодно!»
Андрейка остановился около костра. Рядом розвальни с лыжами, лодками, досками, баграми.... В лодках – люди спят по нескольку человек вместе. Так теплее. Освещенные пламенем костров, торчат из лодок лапти.
Везде по дороге видел Андрейка шатры и розвальни с кадушками, с лопатами, бадьями, ломами. Даже наковальни и молоты лежали в нескольких санях. А доспехов в розвальнях видимо-невидимо. В темноте ржали лошади, поблизости от них уныло мычала скотина.
В одном месте остервенело набросились псы. Оказалось – караван с ядрами и зелейными бочками. Встрепенулась стража, зашевелились пищали и рогатины в руках...
Дальше целое стадо косматых быков. Запорошенные инеем, побелевшие, сбились в кучу, опустив головы.
– Эй, кто ты?
Андрейка назвал себя.
Из шатра глянуло знакомое лицо... Ба! Григорий Грязной! Тот, что запирал его в чулан на Пушечном дворе.
Андрейка посмотрел на него усмешливо и заторопился – «от греха» дальше. Отойдя, плюнул, изругался. Обидно было вспоминать.
По бокам дороги сосны в инее, как в жемчуге, слегка освещены кострами.
– Чу! Кто там?
Зашевелились ветви в лесу, посыпался снег.
К костру подъехал всадник в кольчуге и с секирой. Через седло перекинута охапка еловых лап. Он соскочил с коня, бросил пук ветвей в огонь. Затрещала хвоя. Взглянул приветливо.
– Что? Аль не спиться?
– Студено... Разомнусь малость.
– Хоть бы скорей столкнуться.
– Не скор Бог, да меток!
– Победим, думаешь?
– Не победим, так умрем. Прибыльнее – победить. Не то я на своей пушке удавлюсь. Лучше умереть, чем врагу отдаться.
– М-да! Силушки у нас много. Срамно, коли они нас побьют... А уж в полон и я николи не сдамся, руки на себя наложу.
– Стало быть, так и этак – лучше победить...
– Выходит – по-твоему. Дай-то, Господи Боже!.. Сокруши супостатов, немцев проклятущих.
Ратник снял шлем, помолился.
Андрейка тоже.
Перекинулись приветливыми словами и разошлись.
Андрейка так и не достиг головной части войска. Уж очень длинно. Вернулся к своим товарищам. Последовал их примеру и Андрейка. Тоже забрался под войлочное покрывало, зарылся в сено, уткнулся носом в пушку, обернутую соломой, обнял ее и быстро уснул.
Костры догорали. Издали с ветром доносился волчий вой.
На заре заголосили трубы, разбушевались набаты, свирели подняли докучливый визг. Воины, трясясь от стужи, стали вылезать из своих приземистых шалашей. Потирали мокрые от снега ладони.
– Опять утки в дудки, тараканы в барабаны! – раздался голос Кречета.
Андрейка потоптался на снегу. Холодно. Зуб на зуб не попадает.
– Эй, рыжий! Земля-то промерзла! Страсть!
Мелентий поправлял лапти и, дрожа от холода, проворчал:
– Земля не промерзнет – то и соку не даст... Ей хорошо! А вот нам-то... На спине словно рыбы плавают. Бр-р-р!
Поднялся и Васятка Кречет.
– Эх вы, бараны без шерсти! Идемте, харю оправим... Баня парит, баня жарит...
– Ух, студено! – съежился Андрейка.
– С бабой теплее, вестимо...
Мелентий рассмеялся, усердно растирая лицо снегом.
– Волк и медведь, не умываючись, здорово живут... Не так ли, Андрейка?
Бородатый сошник, что в соседстве поил коней, почесал затылок.
– К стуже можно привыкнуть, а к бабе... Какая попадется... От моей бабы все тараканы в избе сдохли. Ой, и злая! Ни днем, ни ночью покоя!
Парни громко расхохотались.
Пушкари достали с воза хлеб, рыбу. Помолились. Пожевали.
Над лесом – словно лужа красного вина. От людей, от коней идет пар. На месте костров смердят головешки. Пахнет гарью. Снежные бугры, снежные кустарники порозовели. Громкие голоса воинов, окрики татарских наездников на коней, свист, пение, голоса сотников и десятских ворвались в лесную тишь пестрым, властным шумом. Впереди, там где-то далеко, тоскливо мычали быки, тявкали собаки возбужденно, грохотали удары молотов по наковальням.
Татары вскочили на коней. Вдали поднялись воеводские хоругви, лес копий снова вырос над толпами воинов. Заскрипели полозья.
Войско двинулось дальше.
Много было смеха, когда Кречет, забавно отчеканивая слова, спел про то, как один чернец сотворил с черничкой грех, жалобно припевая: «Ма-а-атушка!»
Его пенье прервал какой-то шум, неистовые крики. За спиной что-то неладное. Андрейка с товарищами побежали на подмогу. Завязли в сугробах два тура – этакие дылды, как их народ прозвал – «турусы на колесах». Туры бывают на земле, а то, вишь ты, посадили на колеса. Один смех. Кони шестерней тащат эти бревенчатые башни, да еще пушки в них – ишь, рыла выставили – да пищали затинные... А тут, как на грех, опять горы да овраги.
– Эй вы, бояре, вылезайте! Ишь ты, забились в свои колокольни!.. – закричал Андрейка на «гулейных», сидевших внутри туров.
Началась работа. Прискакали татары. Привязали к саням своих коней, налегли всей массой. Общими силами вывезли туры одну за другой из ямины.
Уже совсем рассвело, когда пушкари вернулись к своему обозу. От лошадей исходила густая испарина, гривы их и шерсть покрылись белыми завитушками.
Наступало утро.
После ухода войска в Ливонию Иван Васильевич стал еще более сближаться с иноземцами; часто собирал их у себя во дворце, осведомляясь об их интересах в Московской земле, богатстве их стран, о государях. Расспрашивал и о книгопечатании, о диковинах науки.
Сильно обрадовался он, когда узнал, что из Англии, через Архангельск, прибыл в Москву ученый физик Стандиш. Подолгу просиживали оба они в кремлевских покоях, беседуя о морях, о воде, о звездах, об огненных составах для стреляния (о чем бы ни шла речь, царь всегда переводил разговор на ядра, порох, селитру). Стандиш был сторонником Москвы; с большим уважением он относился к царю Ивану.
Царь любил играть с ним в шахматы, приходя в восхищение от его необыкновенного искусства в игре.
Стандиш получил от царя, среди многих подарков, богатую бархатную одежду с рисунками, с золотом, на собольем меху, опушенную черным бобром.
Царь старался показывать свое расположение к иноземцам. Некоторым из них были выданы царские грамоты, освобождавшие их от явки на суд по тяжбам с русскими. Каждому иностранцу отводился отдельный двор. Они могли жаловаться на русских, если их кто обижал. Много послаблений оказывалось иноземцам. В вере тоже. Как хотели, так и веровали, хотя бы даже находясь на государевой службе.
Однако при всем том царь Иван Васильевич был очень разборчив в иноземных гостях, держал их от себя на известном расстоянии. Бывали случаи, что он и высылал из России неугодных ему иноземцев, ни с кем не считаясь.
Настойчиво льнули к царю Ивану Васильевичу подданные римского кесаря[48]. Они добивались выгодной торговли для немцев. Стараясь угодить царю, они лицемерно осуждали ливонского магистра, архиепископа и ливонских командоров за то, что те заключили союз с Польшей и ездят «пьянствовать и развратничать к королю Сигизмунду». При царском дворе опять появился выходец из Саксонии – Шлитте. Опять началась таинственная беготня его вокруг царя.
Ганс Пеннедос, Георг Либенгауер из Аугсбурга, Герман Биспинг из Мюнстера, Вейт-Сенг из Нюрнберга, Герман Штальбрудер, Николай Пахер и многие другие немецкие купцы и мастера стали постоянными гостями на царских обедах.
Покровительствуя немцам, царь старался противопоставить им англичан и голландцев, а голландцев англичанам, зная, что между всеми ними ведется борьба за первенство в торговле с Москвою.
Иван Васильевич не раз говаривал – хорошо, что англичане пробились в Москву через льды Студеного моря. Говорил при немцах, испытующе поглядывая в их сторону. Немцы хранили бесстрастное молчанье. Тогда царь начинал говорить о том, что он добивается Западного моря для торговых людей – ему угодно завести сношения со всеми государствами Европы. Немецкие купцы приветствовали намерения царя Ивана добыть удобный торговый порт на Балтийском море. Лучше Нарвы ничего не придумаешь.
48
»Римским кесарем» в те времена именовался германский (аламанский) император.