Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 55 из 110

Это не сегодняшний вариант, когда зарплата руководителя стала почему-то «коммерческой тайной» и директор предприятия может получать сколько вздумается, а рабочие – вообще ничего. Эта уродливая схема сделала определенную немногочисленную группу безмерно богатыми (тут назначенные миллионеры и те, кто приобрел капитал методом пирамид), а остальные превращены в ничто. Страннейшая ошибка, уничтожившая средний класс, опрокинувшая все общество и столкнувшая экономику страны в пропасть.

Когда государство берет у людей, а люди, компенсируя недоданное, доворовывают у государства, происходит, как замечено, сильное падение морали с обеих сторон. Воровство становится способом выживания, условием жизненного успеха – происходит разрушение самой ткани общества.

Столетия российской истории приучили нас ждать перемен с вершин государственности. Не только я – все, с кем я работал, чувств вали, а часто и понимали, что артельная форма организации труда один из инструментов экономического оздоровления и формирования гражданского общества. Инструмент этот не «сверху» предложен, а рожден «снизу», в живом процессе труда. Набирающий силу кооперативный сектор был первой попыткой создания самостоятельной экономической зоны, независимой от административной системы. Именно потому, что артельное движение предусматривало коллективную собственность на средства производства и зависимость заработков каждого от результатов общего труда, здесь не могло быть места нравам Дальнего Запада времен золотой лихорадки.

Это мы понимаем теперь, находясь уже в другой эпохе и оглядывая недалекое прошлое. А в послевоенные колымские годы, создавая первые артели по добыче золота, мы думали не о высоких материях, а больше о том, как вырваться из удушающей лагерной атмосферы подневольных работ, социальной униженности, бытовой неустроенности – к более свободному, инициативному труду. К нестыдной и хотя бы относительно безбедной жизни.

Само словосочетание «артель старателей» не ново. Новыми стали организация производства, уровень технической оснащенности и совершенно другая форма оплаты труда. И мне до сих пор странно, что эти слова, продолжающие чем-то раздражать меня, вызывающие в памяти персонажи Мамина-Сибиряка – пьяных, небритых работяг, прижились в применении к прекрасным, высокопроизводительным коллективам.

Вместе с геологами я побывал в Ессентуках, в местном геолого-управлении, посмотрел, какие месторождения рекомендуют поисковики для промышленной разработки. Познакомился с россыпями. По моим расчетам, себестоимость кавказского золота была бы не выше уральского, сибирского, колымского. Я позвонил в Москву, начальнику «Главзолота» Березину и предложил организовать добычу в районе Северного Кавказа.

Выслушав меня, Валентин Платонович рассмеялся:

– Дорогой мой, люди едут на Кавказ за другим золотом – за здоровьем. А ты хочешь перекапывать Кавказский хребет? Вырубать эндемичные леса, оглушать курорты ревом бульдозеров? Ты что, Вадим?!

Подумав, добавил:

– Если потянуло в теплые края, отправляйся в Таджикистан. Примерно в двухстах километрах от Душанбе, в районе Дарваза, есть интересные россыпи. Посмотри, можно ли быстро начать добычу. В принципе ты прав: идти на юг нам еще предстоит.

Я вызвал с Колымы Валеру Саркисяна, еще нескольких ребят, с которыми работали на «Горном», и мы вместе полетели в Душанбе.

Перед отъездом я успел кое-что почитать.

В средние века этими землями владели цари Тохористана, владыки предков современных таджиков. Они торговали мехами, шерстью, конями, драгоценными камнями, статуэтками из каменной соли, серебром, а также золотом – золото лежало у них под ногами. Древние источники называют Дарваз – в одном ряду с Рушаном, Шугнаном, Бадахшаном – в числе центров горной промышленности Востока. Золота, видимо, было немало. Местная знать имела золотые чаши, кубки, браслеты. Одному иностранному правителю тохористанцы преподнесли в дар золотые одежды.

О том, как вели разведку и добывали золото, сохранилось мало свидетельств. Вооруженные кетменями тохористанцы прорубали вертикальные (глубиной свыше 150 метров) и наклонные шахты. У стенки забоя разжигали костер, огонь раскалял породу, ее обливали водой. Растрескиваясь, порода легко поддавалась отбивке. Руду поднимали на поверхность в корзинах или кожаных мешках, дробили, промывали.

Сколько я ни всматривался в местность, по которой мы проезжали на машине, следов древних выработок не было видно.

Под Дарвазом мы провели свое опробование. Пробы были обнадеживающие. К нам приехали еще колымские ребята, с которыми я работал раньше. Мы установили гидроэлеваторы, и началась промывка.

По делам я иногда бывал в Душанбе.

В гостинице познакомился с Ниной Шацкой, актрисой московского театра на Таганке, приехавшей на съемки фильма «Белый рояль». От нее я узнал, что Владимир Высоцкий никогда, оказывается, не сидел, как многие из нас думали, что у него театральное образование, он много работает в театре и в кино.

Видя жадный блеск в моих глаз, Нина добавила, что Володя сейчас на подъеме, в его новых песнях столько нежности и любви! Причиной тому – роман с Мариной Влади. Эту русскую француженку смутно помнил по фильму «Колдунья», который в 50-е годы прошел по экранам Магадана.





Кто бы мог тогда представить, что через пять лет я познакомлюсь с Владимиром Высоцким и с тех пор мы будем дружны семь лет – вместе в Москве, Ленинграде, на Кавказе, в Восточной Сибири! Что мои колымские рассказы отзовутся в его новых песнях и он станет близким мне и моей семье человеком.

Дела в Дарвазе шли хорошо, но что-то мешало мне. Расслабляющий ли юг тому причиной или странные для меня местные обычаи, но очень скоро, бывая в конторах райцентра и столицы, я почувствовал атмосферу взаимоотношений людей – для меня чуждую. Самый маленький начальник, держа под мышкой портфель как атрибут персоны руководящей, никого не стесняясь, любую ситуацию мог использовать для личного обогащения.

Как непохоже все это было на атмосферу, к которой я привык на Колыме.

Но последней точкой для меня в Таджикистане стала такая история. Приехав к начальнику золоторазведочного объединения Вигдорови с важным вопросом, который требовал 30 минут внимания, я собирался в тот же день вернуться на прииск. Не проговорили мы и 10 мин, как на столе зазвонил телефон. Приняв в кресле вальяжную позу, начальник стал кого-то грубо отчитывать за то, как я понял, что для его начальника, новой автомашины шили чехлы для сидений не тех расцветок, какие он любит. Глазами и жестами он приглашал меня посочувствовать свалившейся на него беде: на другом конце провода никак не могут взять в толк, что ему нравятся другие цвета!

Истерика продолжалась – я засек время – два часа.

В кабинетах колымских начальников можно было услышать и крики, и угрозы – но не по такому же поводу! Мне было не по себе. Пусть здесь живут, как хотят, я никому не судья. А мне хочется дышать другим воздухом.

Снова звоню в «Главзолото».

– Да ты что, Вадим! – удивился Березин. – Почему другое место? Геологи ошиблись в содержании?

– К ним нет претензий.

– С местными властями не складывается?

– Да нет, работать можно.

– Что же тогда?

Я не стал долго объяснять, но в моих словах начальник «Главзолота» уловил твердую решимость перебраться куда угодно.

– Прилетай в Москву, подумаем.

Я улетал из Душанбе в Москву осенью.

Стою на летном поле перед самолетом Ил-18. Рядом толкаются люди с деревянными чемоданами-ящиками, источающими сладкие замахи фруктов. Я отошел в сторону, пропуская нетерпеливых. Когда шагнул на ступеньку и протянул посадочный талон, служащая аэропорта преградила путь:

– Все места уже заняты. Полетите завтра! Я попробовал объяснить, что у меня билет, но в ответ услышал:

– Гражданин, вы задерживаете рейс! Я вызову милицию! Милиции с меня хватит. Я снял ногу со ступени трапа и полетел в Москву на следующий день. С тех пор крепко запомнил простую вещь: не толкай никого локтями, но и не позволяй никому оставлять тебя последним. Иначе самолеты будут улетать без тебя.